Кто-то возмущённо ахнул.

— Отойти, — повторил Эйрик.

И люди отступили.

Я снова смочила ткань и провела по лицу Хальвдана. Он горел. Жар был такой, что кожа под пальцами казалась чужой, сухой, опасно горячей.

— Вода где?

Женщина у очага поднесла деревянную чашу.

Я понюхала. Травы. Горечь. Дым.

— Это не вода.

— Это отвар, — сказала Тора. — От жара.

— Пока не надо.

— Девка…

— Не надо, — повторила я жёстче. — Он и так еле глотает. Если его вырвет, он может захлебнуться.

Тора поджала губы. Её пальцы сжались так, что побелели костяшки.

— Ты говоришь так, будто знаешь смерть лучше меня.

Я наконец посмотрела на неё.

— Нет. Просто я видела, как дети умирают от того, что взрослые слишком уверены в себе.

Она замолчала.

На мгновение в её глазах мелькнуло что-то тяжёлое. Не согласие. Память.

Но спорить она перестала.

Мне принесли воду. Не кипячёную, конечно. Просто холодную, мутноватую, из общего ведра. Я едва не выругалась. Потом вспомнила, где нахожусь. Здесь даже это было победой.

— На огонь поставили другую?

Молчание.

Я медленно повернулась к женщинам.

— Я сказала: воду. На огонь.

Одна из них растерянно посмотрела на Эйрика.

Тот даже не повысил голоса:

— Делай.

Женщина бросилась к очагу.

Я смочила губы Хальвдана. Потом дала каплю воды. Он не сразу, но сглотнул.

— Хорошо, — прошептала я. — Вот так. Ещё чуть-чуть.

— Он должен пить больше, — сказал Эйрик.

— Он должен не захлебнуться.

— Он слаб.

— Я вижу.

— Тогда заставь его.

Я резко подняла голову.

— Это не бой, ярл. Здесь нельзя победить приказом.

Слова повисли между нами.

В доме опять стало тихо.

Эйрик смотрел на меня так, что у нормального человека язык прилип бы к нёбу. У меня тоже прилип. Просто вслух это уже было сказано.

Он медленно выдохнул.

— Тогда как?

Вопрос прозвучал почти грубо. Но это был вопрос.

Я смягчила голос.

— Часто. По чуть-чуть. Следить, чтобы он глотал. Если начнёт синеть — переворачивать на бок. Если снова перестанет дышать — звать меня. Не кутать. Менять влажную ткань. Дым держать подальше.

— Дым всегда в доме, — буркнула женщина у очага.

— Тогда сегодня дом будет жить с открытой дверью.

— Холод…

— Холод не убивает за час. Дым может.

Хравн наконец заговорил:

— Ты слишком смело называешь причины смерти, чужая.

Я не повернулась.

— А вы слишком смело зовёте смерть волей богов.

Тора резко втянула воздух. Кто-то за моей спиной прошептал: “Безумная”.

Возможно.

Но Хальвдан снова начал дышать чаще. Я наклонилась к нему и забыла обо всём.

Время развалилось.

Остались только его дыхание, вода, ткань, жар и мои руки.

Я не знала, сколько прошло. Полчаса? Час? Больше? В этом доме не было часов. Только огонь, который проседал и снова поднимался, и дверь, из которой тянуло ледяным воздухом.

Я заставляла мальчика пить по капле. Обтирала шею, грудь, руки. Меняла мокрые тряпки. Слушала дыхание, хотя без фонендоскопа это было почти гадание. Следила за цветом губ. За тем, как часто поднимается грудь. За тем, как в какой-то момент жар перестал расти.

Не ушёл.

Но перестал забирать его так быстро.

Тора сидела рядом. Молчала. Сначала смотрела на меня как на врага, потом — как на чужой нож, который неприятно держать, но жалко выбросить, пока он режет верно.

— Подними его ещё, — сказала я.

Она сделала.

— Не так. Мягче.

— Я знаю, как держать ребёнка.

— Сейчас — не знаете.

Она метнула в меня взгляд.

— Ещё одно слово, и я сама затолкаю тебя в море.

— Потом. Сейчас держите.

И она держала.

Эйрик почти не отходил. Иногда женщины пытались подать ему скамью, чашу, плащ. Он не замечал. Стоял рядом с ложем, как камень у могилы, только пальцы на рукояти ножа выдавали, что внутри он не камень.

Хальвдан несколько раз приходил в себя.

Один раз открыл глаза и тихо позвал:

— Отец…

Эйрик сразу наклонился.

— Я здесь.

— Жарко…

— Лекарка остудит.

Я заметила это слово.

Не ведьма.

Лекарка.

Не знаю, сказал он так случайно или специально. Но Тора тоже заметила. И Хравн. Старик стоял в полутени, не мешал, но его молчание было хуже слов.

Ближе к утру меня начало трясти.

Сначала руки. Потом плечи. Потом всё тело.

Адреналин уходил. Возвращались боль, холод, голод и страх. Запястье саднило под верёвкой. Голова раскалывалась. Глаза слезились от дыма. Чужое тело ныло так, будто до меня его били долго и со вкусом.

Но Хальвдан дышал.

С хрипом. Тяжело. Но ровнее.

Я сидела рядом и считала вдохи. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три.

Нормально.

Почти нормально.

Не умирай.

Пожалуйста.

Я не заметила, как сказала это вслух.

Тора услышала.

— Ты молишься?

Я криво усмехнулась.

— Наверное.

— Кому?

Я посмотрела на мальчика. На его маленькую руку поверх мокрой ткани. На обветренные губы. На ресницы, слипшиеся от пота.

— Не знаю. Всем, кто не занят.

Тора молчала долго. Потом вдруг взяла сухой кусок льна и подала мне.

— Этот чище.

Я приняла.

— Спасибо.

Она фыркнула.

— Не благодари раньше рассвета.

Рассвет пришёл серым.

Сначала просто стало видно, что дым под крышей не чёрный, а синий. Потом за распахнутой дверью исчезли факелы. Потом в дом вполз слабый холодный свет.

Хальвдан спал.

Настоящим сном. Не провалом, не бредом. Жар всё ещё держал его, но дыхание стало глубже. На губах уже не было той страшной синевы.

Я сидела рядом, пока не убедилась в этом трижды.

Потом попыталась встать.

Пол ушёл из-под ног.

Кто-то схватил меня за плечо. Я решила, что снова рыжебородый, и дёрнулась.

Но это был Эйрик.

Его рука держала крепко, но не больно.

— Он будет жить? — спросил он.

Я хотела ответить профессионально. Осторожно. Без обещаний.

Сказать: кризис миновал, но наблюдать, поить, жар может вернуться, нужна чистая вода, нужен воздух, не кутать, не давать непонятные отвары.

Вместо этого выдохнула:

— До утра дожил. Теперь у него есть шанс.

У Эйрика дрогнула челюсть.

Только и всего.

Но на секунду мне показалось, что весь этот огромный дом тоже выдохнул.

— Ты сказала — шанс.

— Да.

— Не жизнь.

— Я не бог, ярл.

Хравн шагнул из тени.

— Это мы ещё узнаем.

Я повернулась к нему, но сил на ответ уже не осталось. Мир плыл. Тора что-то говорила женщинам. Кто-то закрывал дверь, кто-то ворчал про холод. Хальвдан тихо кашлянул во сне, и я машинально повернулась к нему.

Всё. Можно.

Я опустилась на пол возле очага. Просто на миг. Просто сесть. Просто закрыть глаза на одну секунду.

Последнее, что почувствовала, — как на плечи легло что-то тяжёлое и тёплое. Плащ. Пахло мокрым мехом, дымом и железом.

Я хотела спросить, кто.

Не смогла.

Проснулась от боли в запястье.

Сначала не поняла, где я. Потом увидела низкий потолок, закопчённые балки, край очага. В доме стало тише. Люди говорили вполголоса. За дверью светало окончательно.

На мне лежал тёмный меховой плащ.

А на левом запястье снова была верёвка.

Я медленно села.

У двери стоял воин. Не рыжебородый. Другой. Моложе, но с таким же каменным лицом. Рядом, на лавке, сидела Тора и смотрела на Хальвдана. Мальчик спал. Дышал хрипло, но сам.

Я осторожно выдохнула.

Жив.

Эйрик стоял у стены. Будто и не уходил.

Когда я пошевелилась, он посмотрел на меня.

— Казнь отложена, — сказал он.

Я не сразу поняла.

Потом холод прошёл по спине.

Не отменена.

Отложена.

Я медленно подняла связанную руку.

— Я спасла вашего сына.

— Ты дала ему шанс.

— И этого мало?