— Да.

— Ручка не скользит.

— Да.

— Нож с коротким лезвием. Чтобы рука не гуляла.

Я чуть не улыбнулась.

— Именно.

— Иглы из хорошего железа не делаю. Слишком мелко. Можно из кости.

— Кость подойдёт, если гладкая и её можно кипятить.

— Всё тебе кипятить.

— Это моя религия.

Руна вышла из-за стойки окончательно.

— А можно кипятить нить?

Я посмотрела на неё.

Коль тоже.

Вопрос был слишком правильный.

— Можно, — сказала я. — Иногда нужно.

Глаза Руны вспыхнули.

Она тут же спрятала это, но я успела заметить.

Коль заметил тоже.

И испугался.

Не как трус. Как отец.

— Руна, — сказал он низко. — В дом. Сейчас.

На этот раз она послушалась. Проходя мимо меня, остановилась на мгновение и посмотрела на мои руки.

— Все боятся, — сказала она тихо.

Я вспомнила слова, будто уже записанные где-то в этой истории.

— А ты?

Она подняла подбородок.

— Я боюсь. Но смотреть могу.

И ушла.

Коль проводил её взглядом.

Потом повернулся ко мне.

— Не трогай её.

— Я не трогаю.

— Не учи.

— Она сама учится.

— Значит, не давай ей смотреть.

— А вы сможете?

Он молчал.

Мы оба знали ответ.

Руна будет смотреть. Из-за двери, из тени, через щель в стене. Такие дети не перестают просто потому, что взрослые боятся.

Эйрик наконец заговорил:

— Сделаешь инструменты?

Коль взял дощечку с моими кривыми рисунками.

— Сделаю первый набор. Если железо испорчу — она сама виновата.

— Конечно, — сказала я. — Во всех бедах виновата ведьма. Даже в плохой ковке.

— Лекарка, — поправил Бьёрн.

Все посмотрели на него.

Он пожал плечами.

— Мальчик так сказал.

Коль хмыкнул.

— Лекарка, значит.

Не тепло.

Не доверчиво.

Но уже без прежнего презрения.

Мы вышли из кузницы ближе к вечеру. Воздух снаружи показался ледяным после жара. На коже сразу выступил холодный пот. Я прижала к груди дощечку с рисунками, которую Коль всё-таки отдал мне переписать понятнее.

— Ты довольна? — спросил Эйрик.

Я посмотрела на дым над крышами, на людей, которые всё ещё косились на меня, но уже не так дружно, как раньше.

— У меня появятся щипцы, крючок и нож, которым можно лечить, а не разделывать тюленя. Да, я почти счастлива.

— Почти?

— Для полного счастья мне нужна аптека, электричество и чтобы меня перестали считать угрозой урожаю.

— Первых двух слов я не понял.

— Значит, с третьим работаем.

Эйрик посмотрел на меня сбоку.

Ветер тронул выбившуюся прядь у моего лица, и я машинально попыталась убрать её, но руки были заняты. Он заметил. На мгновение сделал движение, будто хотел сам поправить.

И остановился.

Правильно.

Лучше так.

Между нами ещё стояла вода. Ледяная бухта. Его приказ. Рагнхильд. Лив. Хальвдан. Слишком много всего, чтобы одно прикосновение стало простым.

— Коль поможет, если увидит пользу, — сказал Эйрик.

— Все здесь такие?

— Какие?

— Сначала хотят утопить, потом просят доказательств, потом молча помогают.

— Так безопаснее.

— Для кого?

Он не ответил.

У входа в большой дом нас ждала Аста. Лицо у неё было встревоженное.

— Вара, — прошептала она, когда я подошла ближе. — Тебя искали.

— Кто?

Она быстро взглянула на Эйрика и сразу опустила глаза.

— Хравн.

Желудок неприятно сжался.

— Зачем?

Аста ответила ещё тише:

— Он был у твоей кладовой. Смотрел на травы. И спрашивал у Гудрун, кто дал ведьме железо.

Я медленно повернулась к Эйрику.

Он уже услышал.

Лицо его стало холодным.

— Где он сейчас? — спросил Эйрик.

— У курганной тропы, — сказала Аста. — С Ормом.

Имя Орма ударило сильнее ветра.

Кузница за спиной ещё дышала жаром, в доме ждал больной ребёнок, в кладовой — горький след Рагнхильд, а где-то у тропы к кургану Хравн говорил с человеком, который хотел, чтобы гнойная рука Сигурда стала моей виной.

Я сжала дощечку так крепко, что угол впился в ладонь.

Железо ещё даже не было готово.

А война за него уже началась.

Эйрик не побежал к кургану.

Вот что меня почти вывело из себя.

Аста только что сказала: Хравн был у моей кладовой, спрашивал про железо, а потом ушёл к курганной тропе с Ормом. Тем самым Ормом, который хотел, чтобы рука Сигурда сгнила и стала доказательством моей “порчи”.

А Эйрик стоял у входа в большой дом и молчал.

Холодный ветер трепал край его плаща. За спиной дышала кузница. Где-то в поселении звенело железо, лаяла собака, женщина звала ребёнка домой. Обычная жизнь продолжалась так нагло, будто у неё не было никакого уважения к заговорам, мёртвым жёнам и ведьмам на верёвке.

— Вы слышали? — спросила я.

— Да.

— И?

Он повернул голову к Бьёрну.

— Узнай, кто видел Орма после полудня. Без шума.

Бьёрн кивнул.

— А Хравн?

— Я сам поговорю с Хравном.

— Поговорите? — не выдержала я. — Он был у моей кладовой. Потом с Ормом у кургана. Может, стоит не поговорить, а хотя бы проверить?

Эйрик посмотрел на меня.

— Ты останешься в доме.

— Конечно. Лучший способ раскрыть тайну — посадить меня в угол и ждать, пока все сами признаются.

— Ты устала.

— Я злая. Это другое состояние, но тоже бодрит.

— Вара.

Он сказал моё имя так, что стражник за спиной сразу стал прямее.

Я ненавидела этот тон. Тон человека, привыкшего закрывать дверь перед чужим страхом.

— Курган связан с Лив, — сказала я тише. — Я видела его.

— В видении?

Слово прозвучало не насмешливо.

И от этого стало ещё хуже.

Раньше он бы сказал: “В бреду”. “Ведьмино враньё”. “Чужая ложь”. Теперь просто спросил. Значит, начал верить ровно настолько, чтобы испугаться.

— Да, — ответила я. — Лив там что-то спрятала. Или пыталась спрятать. Если Хравн и Орм идут туда сейчас, значит, они ищут то же самое.

— Или хотят, чтобы ты так думала.

Я замолчала.

Неприятно, когда суровый ярл вдруг говорит разумно.

— Тогда тем более надо проверить.

— Не тебе.

— А кому? Вашим воинам, которые не знают, что искать?

— Ты тоже не знаешь.

— Но моё тело знает.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

Эйрик застыл.

Аста опустила глаза.

Бьёрн, уже сделавший шаг в сторону, остановился.

Я медленно выдохнула.

— Я не так…

— Именно так, — сказал Эйрик.

Его лицо снова стало каменным, но глаза изменились. Он услышал не только странную фразу. Он услышал то, что я сама боялась признать: Лив не была просто умершей оболочкой. Что-то в ней тянуло меня к местам, людям, словам. И чем ближе мы подходили к правде Рагнхильд, тем громче становилась чужая память.

— Ты останешься в доме, — повторил он. — Если курган зовёт тебя, значит, он опасен.

— Всё здесь опасно.

— Поэтому ты ещё жива.

— Нет. Я ещё жива, потому что была полезной.

Он шагнул ближе.

— И потому что я не позволил воде взять тебя.

Вот оно.

Ледяная бухта снова встала между нами.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Вы не подарили мне жизнь, Эйрик. Вы отложили мою смерть, потому что ваш сын задыхался.

Тишина.

Бьёрн кашлянул, будто хотел предупредить меня, что я опять иду по тонкому льду. Поздно. Я уже давно на нём жила.

Эйрик долго молчал.

Потом сказал:

— В дом.

Не приказал стражнику тащить. Не схватил за руку.

Просто сказал.

И я, ненавидя себя за это, пошла.

Потому что если сейчас устрою драку посреди двора, к кургану меня не пустят уже никогда.

В лечебной кладовой пахло травами и влажной тканью. Сигурд спал на лавке, укрывшись мехом, его перевязанная рука лежала поверх одеяла. Коль ещё не принёс инструменты. На полке лежал мешочек Лив, вывернутый мной наизнанку, с тёмным горьким пятном у шва. Я спрятала его под чистую ткань, как прячут улику в плохом сериале и плохой эпохе одновременно.