— Не утопить? Прогресс.

— Изгнание зимой часто то же самое. Просто чище для рук.

— Передайте ему, что я ценю вежливость.

Ингрид не улыбнулась.

— Я не передаю колкости от женщин, которые могут умереть.

— Очень разборчиво.

Она посмотрела на мои повязки.

— Ты боишься?

Я хотела соврать.

Потом устала.

— Да.

— Хорошо.

Я подняла глаза.

— Простите?

— Если бы не боялась, сказала бы глупость. Страх иногда держит язык ближе к разуму.

— Вы все сегодня решили учить меня говорить?

— Потому что завтра тебя будут пытаться заставить говорить так, чтобы ты сама себе вырыла яму.

Она наклонилась ближе.

— Не оправдывайся за то, что спасала. Не проси прощения за живых. За мёртвых — можно. За живых — нельзя.

Эти слова попали куда-то очень глубоко.

Кнут.

Мальчик Олава.

Все, кого я не спасла.

Все, кого спасла и почему-то всё равно чувствовала себя виноватой.

— Почему вы мне это говорите? — спросила я.

Ингрид посмотрела в сторону очага, где Хакон разговаривал с Асгейром.

— Потому что я не люблю, когда мужчины называют политикой то, что делают с женской шеей.

Она поднялась.

— Завтра смотри на людей. Не на тех, кто хочет решить за них.

И ушла.

Ночью я уснула сидя.

Возле Арни.

Рука на его пульсе. Голова у стены. Лампа почти догорела. Тора спала на другой лавке, укрывшись старым плащом. За дверью тихо переговаривались стражники.

Сон пришёл без границы.

Сначала был дым.

Потом снег.

Потом красная ткань на белом.

Я стояла в комнате, которой никогда не видела, но тело Лив знало её до боли. Низкий потолок. Тёплый запах молока. Горькая чаша у постели. Женщина лежала на шкурах — бледная, с мокрыми от пота волосами, но всё ещё красивая той страшной красотой, которая бывает у умирающих, когда лицо уже почти не принадлежит земному.

Рагнхильд.

Я знала сразу.

У кровати стояла Лив.

Не я.

Лив.

Худая, испуганная, с красной тканью в руках. Она шептала что-то, но слов не было слышно. Рагнхильд пыталась поднять руку. Пальцы дрожали.

На полу стояла чаша.

От неё шёл горький запах.

В дверях мелькнула тень.

Серебряное кольцо.

Шёпот:

— Поздно.

Лив обернулась.

Тень исчезла.

Рагнхильд вдруг посмотрела прямо на меня.

Не на Лив.

На меня.

Её губы шевельнулись.

Я наклонилась ближе.

— Кто? — спросила я. — Скажи имя.

Она подняла руку.

Пальцы коснулись моей щеки.

Ледяные.

— Не Асгейр, — прошептала она.

Я не могла дышать.

— Кто?

Рагнхильд заплакала без слёз.

— Хравн.

Чаша на полу перевернулась.

Горькая тёмная жидкость потекла по доскам, превращаясь в чёрную воду.

Вода поднялась.

До щиколоток.

До колен.

До горла.

Я проснулась с криком.

Арни дёрнулся на лавке. Тора вскочила, хватая нож, которого у неё не было. Дверь распахнулась, стражники заглянули внутрь.

— Что? — спросил Бьёрн из-за их спин.

Я сидела, вцепившись пальцами в край лавки, и не сразу поняла, где я.

Кладовая.

Огонь.

Снег за стеной.

Арни жив.

Я жива.

Пока.

Тора подошла ко мне.

— Видение?

Я не ответила.

Не могла.

В горле стоял вкус горькой воды.

Я медленно коснулась щеки.

Кожа была холодной.

Так холодно, будто мёртвая женщина действительно дотронулась до меня.

— Рагнхильд, — сказала я хрипло.

Тора застыла.

Бьёрн сделал шаг внутрь.

— Что?

Я подняла глаза.

— Она сказала имя.

В кладовой стало тихо.

Даже Арни, казалось, перестал дышать.

— Не Асгейр, — прошептала я. — Хравн.

Снаружи, за дверью, кто-то быстро отошёл от стены.

Шаги.

Тихие.

Слишком быстрые для стражника.

Бьёрн рванулся первым.

Дверь распахнулась.

В коридоре никого уже не было.

Только на полу у порога лежала маленькая щепка, испачканная чёрной смолой.

Такая же смола была на ящике у святилища Хравна.

Я посмотрела на неё.

И поняла: до тинга оставалось слишком мало времени.

А Хравн уже знал, что мёртвые наконец начали говорить.

Камень тинга стоял выше поселения.

Не на вершине — север не был настолько любезен, чтобы заставить людей карабкаться к справедливости по пояс в снегу. Просто на открытом месте между скалами, где ветер гулял свободно и быстро выдувал из человека лишнее тепло, лишнюю надежду и желание долго говорить.

Я шла туда между Бьёрном и Гудрун.

Формально — не под стражей.

Фактически — именно так.

За нами несли Арни. Он был жив. Бледный, почти прозрачный, с губами цвета старой золы, но живой. Его уложили на носилки, и Свейн сам шёл рядом, одной рукой придерживая край плаща, чтобы снег не забивал раненому лицо.

— Не трясите, — сказала я уже в третий раз.

Бьёрн не повернул головы.

— Если скажешь ещё раз, я сам лягу на носилки, чтобы отдохнуть от твоего голоса.

— Ложитесь. Только рану сначала получите убедительную.

— Она всегда такая перед судом? — спросил Свейн.

— Она всегда такая, — ответила Гудрун.

Я хотела съязвить, но ветер ударил в лицо снегом, и слова застряли в зубах.

Внизу остался Волчий дом. Дым из крыши стелился низко, будто дом не хотел отпускать тепло в этот день. У дверей стояли женщины с детьми. Не все пошли к Камню. Больных оставили под присмотром Торы, Асты и Руны. Я хотела остаться с ними. Очень хотела. Но сегодня лечить надо было не жар и не понос.

Сегодня надо было лечить страх.

А страх плохо поддаётся кипячёной воде.

У Камня уже собрались люди.

Свободные мужчины стояли ближе. Женщины — чуть дальше, но не так далеко, чтобы не слышать. Люди Хакона держались отдельной плотной кучей. Ингрид стояла рядом с отцом, в тёмном плаще с меховым воротом. Лицо спокойное, глаза внимательные. Асгейр был у края круга — там, где можно одним шагом оказаться и рядом с братом, и рядом с толпой.

Хравн стоял у Камня.

Конечно.

Чёрный плащ, костяные подвески, волосы убраны назад. Ветер трепал края его одежды, но сам он казался неподвижным. Как ворон на мёртвой ветке.

Когда я подошла, разговоры стихли не сразу.

Это я заметила.

Эйрик тоже, наверное.

Он стоял перед Камнем, чуть в стороне от Хравна. Не у очага, не у двери, не в доме, где его слово гасило шум. Здесь люди пришли не слушать ярла. Здесь они пришли решать, можно ли верить женщине, которую ещё недавно хотели утопить.

Я сжала пальцы так сильно, что деревянный нож Хальвдана под плащом упёрся в бок.

Боль помогла.

Хальвдана здесь не было.

Слава всем возможным богам и санитарным правилам.

Эйрик поднял руку.

На этот раз люди замолчали быстрее.

— Мы собрались у Камня тинга, — сказал он. — Не у воды. Не у двери лекарки. Не с камнями в руках. Здесь говорят словами.

Хравн чуть склонил голову.

— И слушают богов.

— И людей, — ответил Эйрик.

Небольшая пауза.

Хорошо.

Очень маленькое, но хорошо.

Хравн вышел вперёд.

— Люди Храфнс-фьорда, вы знаете, почему мы здесь. В наш дом вошла женщина без рода и без правды. Её звали Лив Торстейндоттир — дочь предателя. Теперь она зовёт себя Варой. С её приходом заболел наследник. С её приходом кровь воинов пролилась в доме. С её приходом дети начали гореть от жара. Один ребёнок умер.

В толпе кто-то всхлипнул.

Фрейдис.

Теперь я знала её имя.

Мать мальчика Олава. Маленького, с веснушками на носу, которого я не смогла удержать.

Она стояла рядом с мужем, закутанная в серый платок. Глаза сухие, лицо пустое. Так выглядит горе, которое уже выплакало воду и оставило только соль.

Хравн не смотрел на неё.

Ему не нужно было.