Он пользовался её болью, как факелом.

— Она говорит о грязной воде, — продолжил он. — Но вода текла здесь до её прихода. Она говорит о чашах, но из этих чаш пили наши отцы. Она говорит о невидимой грязи, но все видят другое: где появляется она, там умирают.

Люди загудели.

Я вдохнула.

Не отвечать сразу.

Гудрун сказала: не бросайся на каждую верёвку, которую тебе кидают. Некоторые уже с петлёй.

Эйрик посмотрел на меня.

Потом на людей.

— Вара будет говорить.

Хравн повернулся к нему.

— Сначала должны говорить свободные люди.

— Она спасла моего сына, моих воинов, женщин и детей этого дома. Её голос будет услышан.

Слова легли на снег тяжело.

Не как просьба.

Как выбор.

Первый открытый.

У меня внутри что-то дрогнуло, но я не позволила себе посмотреть на него дольше одного вдоха.

Нельзя.

Гудрун сказала: не ищи защиту только в одном лице.

Я вышла вперёд.

Ветер сразу ударил под плащ. Горло пересохло. В толпе были лица, которые я знала: Сольвейг, Йорунн с мужем, Коль, Сигурд с перевязанной рукой, Хрольв, всё ещё ненавидящий меня за Кнута, но уже не бросающий камни. Олав. Фрейдис. Женщины, чьи дети ночью пили воду из моих рук.

И те, кто ждал, когда я скажу что-нибудь ведьминское.

— Я не буду говорить, что вам нельзя бояться, — сказала я.

Голос сначала вышел хриплым.

Я кашлянула.

— Я сама боюсь. Каждый день. Иногда каждый час. Когда ребёнок не пьёт. Когда рана чернеет. Когда человек перестаёт дышать. Когда в дверь летят камни.

Кто-то опустил глаза.

Не все.

Но несколько женщин — да.

— Хравн прав в одном. После моего прихода в доме стало больше страха. Но не потому, что я принесла болезнь. А потому, что я называю то, что раньше прятали за словами “судьба” и “воля богов”.

Хравн тихо усмехнулся.

— Слышите? Она судит судьбу.

— Нет, — сказала я. — Я говорю о воде.

Некоторые переглянулись.

Да. Смешно. Говорить о воде перед людьми, которые ждали рассказа о проклятиях.

— Дети заболели не все. Болели те, кто пил из одной чаши, ел одно и то же, находился рядом с больными и потом касался руками пищи. У них был жар, рвота, понос. Они теряли воду. Быстрее, чем мы успевали вернуть.

Я увидела непонимание.

Слишком много слов.

Проще.

— Тело ребёнка — как кожаный бурдюк. Если из него выливается вода, а внутрь не возвращается, он сохнет. Становится слабым. Холодеет даже при жаре. Потом сердце не может биться.

Фрейдис вздрогнула.

Я заставила себя смотреть не только на неё.

На всех.

— Я поила детей маленькими глотками. Кипячёной водой. Не потому, что это красиво. Не потому, что я шептала над ней. Потому что грязная вода может нести болезнь дальше. Общая чаша может нести болезнь дальше. Руки могут нести болезнь дальше.

— Наши матери пили эту воду! — крикнул кто-то.

— И ваши матери хоронили детей чаще, чем должны были.

Тишина ударила сразу.

Слишком резко?

Возможно.

Но слово уже вышло.

Я продолжила тише:

— Я не говорю, что раньше все были глупы. Я говорю, что мы можем делать иначе, если видим, что старое не спасает.

Тора бы, наверное, сказала: осторожнее.

Поздно.

Сольвейг вдруг вышла вперёд.

Не сильно. На один шаг.

— Моя рука не сгнила, — сказала она.

Люди повернулись к ней.

Она покраснела, но не отступила.

— Я боялась. Думала, ведьмин след. Она мыла рану. Было больно. Я её ненавидела. Потом рука зажила.

Сигурд поднял перевязанную руку.

— Моя тоже.

Кто-то хмыкнул:

— Твоя ещё не зажила.

— Но я жив, — огрызнулся Сигурд. — И пальцы двигаются. Хотите — покажу неприлично.

Несколько мужчин нервно рассмеялись.

Смех был короткий, но он сломал тяжесть.

Хравну это не понравилось.

— Раны воинов — не дети, — сказал он.

— Нет, — сказала Йорунн.

Она вышла из-за спин женщин. Бледная после родов, но упрямая. Рядом Эйнар держал свёрток с девочкой.

— Моя дочь дышит. Если бы Вара не пришла, её бы не было. И меня, может, тоже.

Хравн повернул голову.

— Ты говоришь под благодарностью.

— Да, — ответила Йорунн. — А ты — под страхом. Почему твой голос чище моего?

Тихий шум прошёл по женщинам.

Я чуть не выдохнула слишком громко.

Гудрун стояла у края круга с таким лицом, будто лично расставила каждое слово по лавкам и теперь проверяет, ровно ли стоит.

Хравн поднял руки.

— Я не отрицаю, что ведьма может исцелять, если ей это выгодно. Старые саги знают таких женщин. Они дают жизнь одной рукой и забирают другой.

— Удобно, — сказала я. — Если человек умер — ведьма виновата. Если выжил — тоже ведьма, просто хитрая.

Коль вдруг громко фыркнул.

— Похоже на плохую торговлю.

Рядом с ним Руна, которая не должна была приходить, конечно же стояла, спрятавшись за его локтем. Наши глаза встретились. Она быстро опустила голову, но не ушла.

Коль заметил мой взгляд и нахмурился так, будто я виновата в том, что его дочь выросла с собственными ногами.

Хравн повернулся к Эйрику.

— Ярл, ты видишь: она смеётся перед горем.

Фрейдис подняла голову.

Вот этого я боялась.

Она вышла вперёд медленно. Олав попытался удержать её, но она убрала его руку.

— Мой сын не смеётся, — сказала она.

Голос был сухой.

Совсем сухой.

— Он не пьёт воду. Не просит мать. Не держит палец. Он лежит холодный.

Я повернулась к ней.

— Я знаю.

— Нет, — сказала она. — Ты не знаешь. У тебя нет сына.

Слова ударили точно.

Я не ответила.

Она подошла ближе. Между нами осталось несколько шагов и целая смерть.

— Ты держала его, — сказала Фрейдис. — Я видела. Ты не ушла. Не бросила. И всё равно он умер.

— Да.

— Тогда почему другие живы?

Вот он.

Вопрос, на который невозможно ответить так, чтобы мать не возненавидела.

— Потому что болезнь не берёт всех одинаково. Потому что одних принесли раньше. Потому что одни смогли пить. Потому что у твоего сына было слишком мало сил, когда я начала.

Фрейдис смотрела на меня.

— Значит, если бы я пришла раньше…

— Возможно.

Олав закрыл глаза.

Кто-то в толпе тихо ахнул.

Я сделала шаг к ней.

— Но это не значит, что ты убила его.

Фрейдис дёрнулась.

— Не говори мне…

— Нет. Я скажу. Потому что иначе Хравн скажет за меня. Ты не убила его. Олав не убил его. Я не смогла спасти. Это правда. Но смерть ребёнка — не всегда чья-то вина.

Мой голос дрогнул.

Проклятье.

— Иногда она просто приходит раньше, чем помощь.

Фрейдис ударила меня.

Не сильно.

Ладонью по лицу.

Но после всех ран, бессонных ночей и страха удар вспыхнул белым.

Бьёрн шагнул вперёд.

Эйрик тоже.

Я подняла руку.

— Нет.

Фрейдис стояла передо мной и дышала так, будто сама только что вышла из ледяной воды.

— Я ненавижу тебя, — сказала она.

— Знаю.

— И Хравна ненавижу.

Вот теперь тинг замер по-настоящему.

Фрейдис повернулась к нему.

— Он сказал ждать. Сказал, дурное выйдет. Сказал, если я поверю ведьме, боги отвернутся. Я ждала. Мой сын слабел. Я ждала, потому что боялась. А потом понесла его к ней, когда он уже не мог плакать.

Хравн смотрел на неё спокойно.

Слишком спокойно.

— Горе путает память.

— Нет, — сказала Фрейдис. — Горе оставляет только то, что режет.

Олав встал рядом с ней.

Не взял за руку.

Просто встал.

И этого было достаточно.

Хравн понял, что этот огонь сейчас может пойти не туда.

Асгейр вышел вперёд мягко, почти лениво.

— Никто не спорит, что горе тяжело. Никто не спорит, что Вара умеет лечить. Я сам видел её руки в крови наших людей.

Он говорил не против меня.

И поэтому стал опаснее.

— Но разве вопрос только в этом? Человек может не желать зла и всё равно приносить беду. Чужая женщина может сама не знать, что идёт за ней следом. Болезнь. Раздор. Страх. Смерть. Если дом раскалывается из-за одного человека, разве не мудрее убрать этого человека до весны? Не убить. Не топить. Изгнать.