— Хравн хотел отдать Вару Рагнару? — спросил Эйрик.

Асгейр закрыл глаза.

— Или сжечь. Если не удастся отдать. Ему всё равно. Главное — чтобы она не осталась у твоего очага.

Я почувствовала, как дом вокруг меня снова стал опасным.

Не так, как раньше.

Не “ведьма, топить”.

Теперь хуже.

Пророчество.

Женщина без рода.

Та, что приносит смерть старому дому и жизнь новому.

Я ненавидела эти слова. Они делали из меня не человека, а вещь ещё сильнее, чем ключи, засовы и приказы.

Эйрик тихо сказал:

— Почему ты согласился?

Асгейр открыл глаза.

— Потому что ты ослаб.

— Из-за Вары?

— Из-за вины. Из-за Рагнхильд. Из-за мальчика. Ты держал дом так, будто всё в нём могло умереть, если ты моргнёшь. Люди боялись тебя. Потом начали бояться за тебя. Это хуже.

— И ты решил помочь, отдав моего сына врагам?

— Я решил забрать власть до того, как дом рухнет.

— Ты сам поджёг стены.

Асгейр молчал.

Вот это молчание было ответом.

Я закончила шов и завязала повязку туже. Он застонал.

— Радуйся, — сказала я. — Если больно, значит, пока жив.

— Ты… всё равно злая.

— А вы всё равно предатель. Все при своих.

Он закрыл глаза.

Я подумала, что он потерял сознание, но он вдруг сказал:

— Орм не один в доме.

Все замерли.

— Что значит? — спросил Эйрик.

— Хравн… оставил двоих у старого хода. Если меня принесут… если я заговорю… они должны взять то, что успеют.

Я резко повернулась к Хальвдану.

Аста сразу сказала:

— Он здесь. Я рядом.

Ингрид уже пошла к двери.

— Я проверю детей.

— Не одна, — сказал Хакон.

Она даже не посмотрела на него.

— Тогда идите рядом и будьте полезны.

Хакон пошёл.

Вот так просто.

Мир действительно менялся странными кусками.

Гудрун рявкнула женщинам у стены:

— Все дети — к середине дома. Старики тоже. Кто может держать нож — держит. Кто не может — держит чашу с кипятком.

— Это тоже оружие? — спросила Руна.

— Сегодня всё оружие, — ответила Гудрун.

Асгейр снова закашлялся.

Я удержала его на боку, чтобы он не захлебнулся. Крови было немного. Дышит. Плохо, но дышит.

— Руна, свет. Не туда, сюда.

Девочка подбежала.

Посмотрела на Асгейра.

— Он хотел убить Хальвдана.

— Да.

— А ты его лечишь.

— Да.

— Почему?

Я хотела ответить красиво.

Не вышло.

— Потому что если я начну выбирать, кому можно жить по моей злости, я больше не лекарка.

Руна долго смотрела на меня.

Потом кивнула.

Может, не поняла.

Может, поняла больше, чем взрослые.

Эйрик услышал.

Я знала, потому что он перестал дышать на миг.

Потом сказал:

— Асгейр будет под стражей. Если выживет — ответит на тинге.

Асгейр еле усмехнулся.

— Тинг… любит живых предателей. Мёртвые удобнее.

— Тогда не будь удобным, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Ты правда хочешь, чтобы я жил?

Я затянула узел на повязке.

Он скривился.

— Я хочу, чтобы Хальвдан услышал, как ты скажешь правду. При всех. Чтобы он знал: не он слабый, не его отец слепой, не Рагнхильд умерла от судьбы и не Лив была ведьмой. А ты — просто предал.

Асгейр закрыл глаза.

— Просто, — прошептал он. — Ты говоришь так, будто предательство — простое.

— Нет. Просто грязное.

Он замолчал.

Снаружи снова ударили мечи. Ближе. Потом крик. Потом рог — наш, короткий, резкий.

Свейн распахнул дверь.

— У старого хода двое. Одного взяли. Второй ушёл к складу.

— За детьми? — спросила я.

— Или за Хравном.

Эйрик поднялся.

— Где Хравн?

Гудрун повернулась к воинам у стены.

Те переглянулись.

Вот это было плохо.

Очень плохо.

— Где Хравн? — повторил Эйрик.

Один из воинов побледнел.

— Он был связан у дальней кладовой. После Орма… мы думали…

— Что думали?

— Он исчез.

Тишина.

Даже Асгейр открыл глаза.

— Я же сказал, — прошептал он. — Он за себя.

Эйрик схватил меч.

Бьёрн попытался подняться.

— Лежать! — заорали мы с Торой одновременно.

Бьёрн рухнул обратно, ругаясь.

Эйрик посмотрел на меня.

— Останься здесь.

И тут же добавил:

— Пожалуйста.

Я устала так сильно, что почти не почувствовала удивления.

Почти.

— Я и так никуда не дойду быстро, — сказала я. — Но если Хравн придёт сюда…

— Не дойдёт.

— Вы обещали не обещать того, что не контролируете.

Он кивнул.

— Тогда скажу иначе. Я сделаю всё, чтобы он не дошёл.

Вот это было честно.

И страшно.

Он вышел.

С ним Свейн, Коль, двое воинов Хакона.

Дом снова стал моим.

На полу лежал Асгейр. На столе — Бьёрн. На лавке — Хальвдан. У двери — Ингрид и Хакон. У очага — Гудрун с ключами, Аста с ножом, Руна со светом, Тора с чашей горького отвара.

И где-то в темноте ходил Хравн.

Человек, который больше не имел толпы, но всё ещё имел язык, ножи и страх.

Асгейр вдруг тихо сказал:

— Вара.

— Что?

— Я не хотел, чтобы мальчик умер.

Я посмотрела на него.

Он был бледен, слаб, почти раздавлен болью. И всё равно пытался оставить себе хоть кусок оправдания.

— Но был готов, если понадобится.

Он молчал.

— Вот поэтому вы хуже Орма, — сказала я. — Он хотя бы знает, что держит нож. А вы называете нож необходимостью.

Асгейр закрыл глаза.

На этот раз, кажется, от стыда.

Или от потери крови.

Не знаю, что редче.

У задней стены раздался грохот.

Не дверь.

Что-то упало.

Гудрун сразу повернулась.

— Склад.

Снаружи кто-то закричал.

Потом второй голос:

— Огонь у старого хода!

Я вскочила слишком быстро. Мир качнулся. Ингрид подхватила меня под локоть.

— Не геройствуй.

— Поздно для профилактики.

Через щель у двери потянуло дымом.

Опять.

Горьким.

Смоляным.

Хравн не шёл к нам с ножом.

Он снова выбрал огонь.

Тора вдруг побледнела так, что стала старше на двадцать лет.

— Береста.

Гудрун выругалась.

Красная ткань и письмо Рагнхильд были спрятаны под её сундуком.

В части дома, куда теперь тянуло дымом.

Я посмотрела на Асгейра.

Он лежал, едва живой.

На Хальвдана.

Он спал.

На Бьёрна.

Он дышал.

На дым.

На дверь.

На прошлое Лив и Рагнхильд, которое снова пытались сжечь.

И поняла: север никогда не даёт выбирать между хорошим и плохим.

Только между двумя ранами.

— Руна, — сказала я. — Сидишь у Хальвдана и не отходишь.

— Но…

— Это приказ лекарки.

Она кивнула.

Гудрун уже шла к дыму.

— Я с тобой, — сказала я.

— Ты еле стоишь.

— Зато знаю, что нельзя хватать старую бересту мокрыми руками.

Гудрун посмотрела на меня.

И впервые не стала спорить.

Мы побежали к задней части дома.

За спиной Асгейр хрипло прошептал:

— Он сожжёт не письмо.

Я остановилась.

— Что?

Асгейр открыл глаза.

В них был ужас.

— Хравн знает про курган. Он сожжёт путь.

У меня похолодело всё внутри.

Курган.

Путь домой.

Пророчество.

Женщина без рода.

За дверью снова крикнули:

— Огонь!

И в этот раз дым пах не складом.

Он пах старой землёй, смолой и чем-то горьким, как память Лив.

Дым тянулся из задней части дома.

Не густой, не чёрный, как от склада.

Тоньше.

Хитрее.

Так дымит не большой пожар, а что-то спрятанное: сухая смола, старые тряпки, дерево, которое подожгли не ради пламени, а ради того, чтобы все побежали не туда.

Гудрун шла первой.

Не бежала. Именно шла — быстро, тяжело, с ключами у пояса и лицом женщины, которая уже мысленно посчитала, сколько всего в её доме сегодня пытались сжечь.