Я шла за ней и старалась не кашлять.

Получалось плохо.

Каждый вдох резал горло. Рука под повязкой пульсировала. Ноги были ватные. Голова странно плавала, будто я опять стояла у ледяной воды в первый день и пыталась доказать миру, что меня не надо топить.

Очень смешно, Вара.

Теперь тебя не топят.

Теперь тебя жарят, режут, таскают по снегу и проверяют на моральную пригодность.

Прогресс очевиден.

— Медленнее, — бросила Гудрун через плечо.

— Вы сейчас заботитесь или оскорбляете?

— Если упадёшь, я тебя не понесу.

— Значит, заботитесь.

Она не ответила.

У старого хода дым валил из маленькой кладовой, где раньше хранили битые чаши, старые верёвки и всё то, что выбросить жалко, а смотреть противно. Дверь была приоткрыта. Изнутри тлела куча шерсти и сухих щепок.

Не пожар.

Приманка.

Гудрун поняла это в ту же секунду.

— Не сюда.

— Береста?

Она рванулась к своей комнате.

Я — за ней.

Сундук стоял на месте. Железный, тяжёлый, с замком, который, кажется, мог пережить несколько ярлов и одну малую войну. Гудрун сдёрнула ключ, открыла крышку и вытащила свёрток.

Красная ткань.

Доска с берестой.

Целые.

Я выдохнула так резко, что закашлялась.

— Жива? — спросила Гудрун.

— Я или береста?

— Обе раздражаете одинаково.

— Тогда да.

Из коридора донёсся крик.

— У курганной тропы огонь!

Мы с Гудрун посмотрели друг на друга.

Асгейр был прав.

Хравн не шёл за письмом.

Он шёл туда, где всё началось.

К кургану.

К Лив.

К старой вёльве.

К тому месту, где север уже однажды шепнул мне, что я не просто проснулась в чужом теле.

— Ты не пойдёшь, — сказала Гудрун.

— Пойду.

— Ты еле стоишь.

— Зато очень упрямо.

— Вара.

Я взяла у неё доску с берестой и сунула обратно в сундук.

— Это спрячьте. Красную ткань тоже. Если я не вернусь…

— Не начинай.

— Если я не вернусь, отдайте Эйрику. Или Хальвдану, когда вырастет. Или Руне, она всех переживёт из чистого упрямства.

Гудрун смотрела на меня так, будто хотела ударить.

Потом закрыла сундук.

— Я иду с тобой.

— Вы тоже еле стоите.

— Зато меня труднее унести.

Спорить было некогда.

У выхода нас перехватила Сигрун.

На щеке кровь, волосы в беспорядке, нож в руке, лицо такое, что я даже Хравну не пожелала бы встретить её в тёмном проходе.

— К кургану? — спросила она.

— Да.

— Я знаю короткий путь.

— Конечно знаете, — сказала я. — У нас сегодня все знают смертельно опасные короткие пути.

Она кивнула.

— Полезная привычка.

Мы вышли в снег.

Снаружи бой у фьорда стал глуше. Туман съедал звуки, оставляя только рога, отдельные крики и глухие удары щитов. Над малой водой дрожало красное зарево. Не пожар уже — факелы. Люди. Движение.

Но у курганной тропы тоже горело.

Низко.

Рвано.

Огонь полз по сухому хворосту, который кто-то заранее сложил у старых камней. Мох дымился. Древние деревянные столбики, почти сгнившие, трещали в огне. Камни стояли чёрные, мокрые от снега, но между ними плясали языки пламени.

Хравн был там.

Один.

На первый взгляд один.

В плаще, с распущенными волосами, с лицом, освещённым снизу так, что он действительно напоминал служителя каких-нибудь очень голодных богов.

В руке у него был факел.

— Поздно, — сказал он, когда увидел нас.

Сигрун шагнула вперёд.

— Для тебя — да.

Хравн даже не посмотрел на неё.

Его глаза были на мне.

— Женщина без рода всё равно пришла к камням.

Я остановилась.

Сердце билось слишком быстро. Не от ходьбы только. От этого места.

Курган узнавал меня.

Или тело Лив узнавало курган.

Под кожей тянуло, будто старый шрам вспомнил нож.

— Вы очень любите повторять чужие пророчества, — сказала я. — Своих мыслей нет?

— Пророчества не чужие. Они старше нас.

— Удобно. Мёртвые не могут возразить.

Хравн поднял факел.

— Мёртвые слишком долго говорили твоим ртом.

— Нет. Вы слишком долго говорили вместо них.

Гудрун встала рядом со мной.

Сигрун — чуть сбоку, чтобы видеть тропу.

Умная.

Слишком умная, чтобы верить, что Хравн пришёл один.

— Зачем жечь курган? — спросила Гудрун. — Камень не горит.

— Горит память, — ответил Хравн. — Горят тропы, по которым приходит скверна. Горят имена, которые нельзя возвращать.

— Лив? — спросила я.

Он улыбнулся.

— Лив была слабой. Она нашла то, что не должна была. Вместо того чтобы молчать, побежала к женщинам, которые боялись собственной тени.

Сигрун побледнела.

Не от страха.

От удара.

— Она доверяла мне, — сказала она.

— И ошиблась.

Сигрун шагнула бы к нему, но Гудрун удержала её рукой.

Хравн продолжил:

— Ты думаешь, вернула ей имя? Нет. Ты взяла её мёртвую плоть и наполнила чужим духом. Ты хуже ведьмы, Вара. Ведьма служит хотя бы этому миру. А ты — трещина между мирами.

Эти слова попали слишком точно.

Я сжала пальцы.

— Кто вам рассказал о пророчестве?

Хравн посмотрел на старые камни.

— Я слышал его от матери моей матери. Она была при смерти, когда сказала: когда волчья кровь начнёт гаснуть, придёт женщина без рода. Она принесёт смерть старому дому и жизнь новому.

— И вы решили, что лучше убить всех женщин без рода заранее?

— Я решил, что дом надо защитить.

— От Рагнхильд?

Его лицо изменилось.

Совсем чуть-чуть.

— Рагнхильд была южной кровью.

— Она была женой ярла.

— Она слушала чужих. Писала письма. Хотела отдать голос Волчьего дома на южный берег.

— Она хотела защитить сына.

— Она хотела ослабить власть богов в доме.

Вот оно.

Не безумие.

Не “зло ради зла”.

Власть.

Страх потерять место у очага, где каждое слово жреца становилось законом.

— А Лив? — спросила я. — Она тоже ослабляла богов?

— Лив была доказательством, которое слишком громко дышало.

Мне стало холодно.

Сигрун тихо выдохнула:

— Ты убил её?

Хравн посмотрел на неё.

— Нет. Люди сами привели её к воде. Я только дал им слова.

От этого стало хуже.

Иногда нож хотя бы честен.

Слова могут убивать так, что рука остаётся чистой.

— Хальвдан? — спросила я. — Его болезнь тоже была словами?

Хравн молчал.

— Горький корень? Чужая чаша? Чтобы мальчик ослаб? Чтобы Асгейр стал ближе к власти?

Он усмехнулся.

— Асгейр думал, что я служу его желанию. Молодые мужчины всегда думают, что старые страхи можно держать на поводке.

— А вы думали, что держите Асгейра.

— Я держал дом.

— Нет, — сказала Гудрун. — Ты держал горло дома и называл это заботой.

Хравн впервые посмотрел на неё по-настоящему.

— Ты, ключница, должна понимать. Иногда один рот надо закрыть, чтобы остальные пережили зиму.

— Я считаю зерно, не жизни.

— Ложь. Ты всю жизнь выбираешь, кому дать больше, кому меньше. Ты просто не называешь это жертвой.

Гудрун побледнела.

Хороший удар.

Подлый.

Но хороший.

Я встала между ними.

— Не слушайте.

— Почему? — тихо спросила Гудрун. — Он знает, куда бить.

— Потому что бьёт тем, что у вас болит. Это не значит, что он прав.

Хравн поднял факел выше.

— Посмотри на себя, Вара. Ты учишь их словам, которые сама не можешь выдержать. Ты спасла Асгейра — и теперь его люди режут твоих. Ты спасла врага — и дала ему ещё один вдох для лжи. Ты лечишь всех, потому что боишься выбрать. Это не милость. Это слабость.

Я хотела ответить сразу.

Не смогла.

Потому что внутри что-то дрогнуло.

Да.

Я боялась выбирать.

Боялась стать той, кто решает, кому можно жить. Боялась снова увидеть лицо ребёнка, которого не смогла спасти. Боялась, что однажды моя злость станет сильнее рук.