— Утешили.

Он наклонился ближе. Глаза у него были старые, хитрые и совсем не весёлые.

— Осторожнее, лекарка. Если песню начали с ведьмы, закончить её можно мёртвой.

Я не успела ответить.

Стражник подтолкнул меня к моему месту у стены.

Я легла на шкуру, натянула на плечи грубое покрывало и долго смотрела в темноту под балками.

В доме пахло дымом, рыбой, людьми и недосказанной угрозой.

Где-то кашлянул Хальвдан.

Я повернула голову на звук.

Живой.

Пока живой.

А у огня кто-то совсем тихо напевал уже знакомую строку:

“У чёрной воды, где камни остры…”

Я закрыла глаза.

Кетиль был прав.

Песня началась.

После песни дом стал смотреть на меня иначе.

Не лучше.

Просто внимательнее.

Раньше я была ведьмой, которую не успели утопить. Потом — странной лекаркой, из-за которой кипятили воду и спорили у очага. После вчерашнего ужина я стала ещё и женщиной, которая посмела ответить песне.

А это, как объяснила Гудрун, было почти так же опасно, как ответить мечу.

— Меч хотя бы видно, — сказала она утром, ставя передо мной миску с кашей. — А песня ползёт под дверь, когда ты спишь.

— Очень бодрое начало дня.

— Ты сама выбрала себе день, девочка.

Она назвала меня девочкой, не Лив и не ведьмой. Я решила считать это прогрессом. Маленьким. Суровым. С привкусом дыма и угроз.

Хальвдану стало лучше.

Жар почти ушёл, но слабость держалась. Он кашлял, пил воду и делал вид, что не ненавидит меня за каждую чашу. Иногда смотрел на меня из-под одеяла так, будто мы с ним делили тайну. Наверное, делили. Он принёс мне хлеб, я не сказала никому про деревянный нож. Для шестилетнего наследника это уже союз.

Сольвейг тоже пошла на поправку. Рука не распухла, краснота не ползла, пальцы слушались. Теперь она сама приходила перевязываться и всякий раз предупреждала:

— Только не говори, что будет почти не больно. Врёшь плохо.

— Тогда будет неприятно.

— Лучше.

Тора делала вид, что ничего этого не видит.

Хравн не появлялся с утра.

Асгейр тоже.

И именно поэтому я почти расслабилась.

Глупость.

Ближе к полудню у входа раздался глухой стук, будто кто-то не вошёл, а врезался в дверь плечом. Несколько женщин обернулись. Сколль поднял голову и тихо зарычал.

В дом вошёл Бьёрн.

Я уже видела его рядом с Эйриком: огромный, тяжёлый, со сломанным носом и бородой, в которой, кажется, мог застрять нож. Левая рука у него двигалась хуже правой, но это не делало его слабее. Наоборот, казалось, что он однажды поспорил с самой смертью, проиграл часть руки, но выиграл право хмуриться на всех остальных.

Сейчас он тащил за ворот молодого воина.

Тот был бледный, злой и пытался выглядеть так, будто пришёл сам. Получалось плохо: ноги у него заплетались, губы были серые, а правая рука прижата к боку под плащом.

— Гудрун! — рявкнул Бьёрн.

— Не ори, я не в море, — отозвалась она из хозяйственного угла.

— Где ведьма?

Все посмотрели на меня.

Я подняла руку.

— Ведьма на месте. Лекарка тоже.

Бьёрн перевёл на меня тяжёлый взгляд.

— Посмотри.

Он толкнул молодого воина на лавку. Тот зашипел от боли, но тут же стиснул зубы, будто звук вырвался случайно и теперь должен быть наказан.

— Не надо, — процедил он. — Само пройдёт.

Я подошла ближе.

— Любимая фраза умирающих мужчин.

Кто-то у очага тихо хмыкнул.

Молодой воин зло поднял глаза.

— Я не умираю.

— Пока не знаю. Покажи руку.

— Нет.

Бьёрн ударил его по затылку раскрытой ладонью. Не сильно, но внушительно.

— Покажи.

— Бьёрн!

— Если сдохнешь от царапины, я скажу твоей матери, что ты умер от глупости. Она поверит.

Воин покраснел от злости и стыда, но плащ убрал.

Я увидела руку.

И внутренне выругалась.

На предплечье — длинный порез, полученный явно не сегодня. Кожа вокруг красная, натянутая, горячая. Края раны слиплись грязной коркой, под ней виднелся желтоватый гной. Запах тоже был. Слабый, но узнаваемый.

Вот теперь веселье закончилось.

— Когда?

Воин молчал.

Я посмотрела на Бьёрна.

— Три дня назад, — сказал тот. — На тренировке. Кнут зацепил его лезвием.

— Лезвием? Настоящим?

— Тупым, — буркнул воин.

— Судя по руке, недостаточно.

Я осторожно коснулась кожи вокруг раны. Горячая. Отёк. Он дёрнулся.

— Болит?

— Нет.

— Врёшь хуже меня.

Сольвейг у очага тихо фыркнула.

Воин покосился на неё так, будто она предала весь мужской род.

— Имя? — спросила я.

— Сигурд, — ответил Бьёрн за него.

— Сигурд, у тебя рана гноится.

— Она заживает.

— Она гниёт.

Он побледнел сильнее.

Зря я так прямо. Хотя иногда прямота полезнее ласки.

— Если её не вычистить, станет хуже. Может пойти жар. Может распухнуть вся рука. Можешь потерять её.

— Руку? — спросил он уже тише.

— Или жизнь, если совсем повезёт плохо.

Дом молчал.

Мужчины, сидевшие ближе к выходу, смотрели теперь без насмешки. Женщины — с тревогой и тем нехорошим интересом, который появляется у людей, когда чужая беда может стать общей.

Бьёрн сложил руки на груди.

— Что нужно?

— Вода. Кипячёная. Чистая ткань. Нож — самый чистый, какой найдёте. Лучше прокалить на огне. Мёд, если есть. И кто-нибудь сильный, чтобы держать его.

Сигурд резко вскочил.

— Не дам себя резать ведьме!

Бьёрн поймал его за плечо и посадил обратно.

— Дашь.

— Я воин!

— Пока ты мешок с гноем.

В доме кто-то не выдержал и хрюкнул от смеха.

Сигурд покраснел до ушей.

Я посмотрела на Бьёрна.

— Вы всегда так утешаете?

— Утешать будет мать. Я привёл живым — моя часть сделана.

— Ещё не сделана. Держать будете вы.

Он прищурился.

— Командуешь?

— Прошу очень вежливо.

— Нет.

— Тогда он дёрнется, я сделаю хуже, а вы будете объяснять ярлу, почему его воин остался без руки из-за вашей гордости.

Бьёрн смотрел на меня пару секунд.

Потом хмыкнул.

— Злая.

— Уставшая.

— Похоже.

Он встал за спиной Сигурда и положил огромную ладонь ему на плечо.

— Сиди.

Гудрун уже распоряжалась у очага. Вода грелась. Ткань принесли. Тора подошла ближе, хмурая, с мешочком трав на поясе.

— Рану надо вытягивать, — сказала она.

— После того как откроем и промоем.

— Ты хочешь снова пустить кровь.

— Я хочу выпустить гной.

Сигурд застонал.

— Она сказала “выпустить”?

— Мёртвый мужчина терпит лучше всех, — сказала я. — Выбирай, кем хочешь быть.

Бьёрн вдруг рассмеялся.

Громко. Низко. Так, что даже Сколль поднял голову.

— Хорошая ведьма.

— Лекарка, — поправила я.

— Пока хорошая ведьма.

Я закатала рукава. Посмотрела на свои чужие руки. На пальцы с царапинами, ожогами, следами трав и воды. Эти руки всё ещё не были моими, но работали так, будто знали: сейчас важнее не философия, а рана.

Нож прокалили. Ткань приготовили. Воду остудили до терпимой. Я вымыла руки, как могла. Дом снова наблюдал за этим почти с суеверным ужасом.

Сигурд смотрел на нож так, будто я держала не инструмент, а его будущую смерть.

— Смотри на Бьёрна, — сказала я.

— Зачем?

— Его лицо страшнее ножа. Отвлечёшься.

Бьёрн фыркнул.

Сигурд не хотел смеяться, но угол рта дрогнул. И в этот момент я быстро сняла корку и открыла рану.

Он закричал.

Бьёрн удержал.

— Держи крепче! — сказала я.

— Держу!

— Не его гордость, его руку!

— Я тебя слышу!

Гной вышел сразу. Густой, жёлтый, с неприятным запахом. Женщина у очага тихо охнула. Кто-то отвернулся. Сигурд задышал часто, почти с паникой.

— Дыши, — сказала я. — Не задерживай.

— Больно!

— Знаю.