Мужчины рассмеялись.

Асгейр поднял чашу.

— Тогда пусть он поработает. Дом заслужил песню. У нас ведь редкое чудо: женщина вышла из воды, но вода её не взяла.

Я почувствовала, как у меня холодеет живот.

Не от страха даже.

От понимания.

Гудрун, проходя мимо, бросила на меня короткий взгляд: молчи.

Тора сидела у Хальвдана и не смотрела в мою сторону. Хравн стоял в тени у стены. Его тёмный плащ почти сливался с закопчёнными брёвнами.

Кетиль почесал подбородок.

— Песня о живой ведьме опасна. Живые любят поправлять.

— Значит, будет веселее, — сказал Асгейр.

Дом зашумел.

Кетиль взял маленькую арфу или что-то похожее — грубый инструмент с натянутыми струнами. Провёл пальцами. Звук вышел тонкий, дрожащий, неожиданно чистый среди дыма и голосов.

Он начал не сразу.

Сначала посмотрел на меня.

И мне показалось, что старик спрашивает разрешения.

Но потом я поняла: нет. Он проверял, выдержу ли.

Голос у него оказался низкий, хриплый, цепкий:

— У чёрной воды, где камни остры, Стояла девка с глазами зимы. Сказала воде: “Не бери меня, мать, Мне надо ещё чужих детей забирать…”

По дому прошёл смех.

Не громкий. Осторожный. Люди смотрели на меня и смеялись так, будто проверяли, можно ли.

Я опустила ложку.

Кетиль продолжал:

— Её повели, а она не пошла, Верёвку грызла, как злая лиса. Но крик прибежал из Волчьего дома: “Наследник горит, и смерть у порога!”

Теперь смех стал шире. Кто-то хлопнул ладонью по столу. Женщина у очага перекрестилась бы, если бы знала такой жест, но вместо этого коснулась амулета на груди.

Я сидела неподвижно.

Горло сжало.

Не потому что песня была такой уж жестокой. Нет. Она была почти шутливой. В ней даже можно было услышать благодарность, если сильно постараться и предварительно удариться головой.

Но я поняла, что происходит.

Если я промолчу, эта песня останется.

Сегодня — смешная ведьма, которую вода не взяла. Завтра — ведьма, которая держит дыхание ребёнка в кулаке. Через неделю — та, что спасает только потому, что сначала насылает беду.

Истории в этом мире были не развлечением.

Они были приговором, который легче запомнить.

Кетиль дошёл до строки:

— И взяла она жар, и спрятала в рот, А мальчик дышал, пока ведьма поёт…

— Я не пела, — сказала я.

Струны смолкли.

Смех тоже.

Гудрун закрыла глаза.

Асгейр улыбнулся.

— Вот видишь, Кетиль. Я говорил: живые любят поправлять.

Старый скальд склонил голову.

— Тогда поправь, лекарка. Как было?

Лекарка.

Не ведьма.

Но сказано было так, что весь дом ждал: что я выберу?

Если начну оправдываться — буду слабой. Если промолчу — песня станет сильнее меня. Если сорвусь — Хравн получит ещё один знак моей “тёмной природы”.

Я медленно подняла взгляд на Кетиля.

— Вода меня не отпустила. Ваш ярл передумал раньше.

Небольшой шум.

Эйрик не двигался.

Я продолжила:

— Жар я никуда не прятала. Я сняла с мальчика лишние меха, дала ему воду и заставила ваш дом открыть дверь, чтобы он не задохнулся в дыму.

Кто-то хмыкнул. Кто-то шепнул: “Слышали?”

Кетиль провёл пальцем по струне.

— Не очень похоже на песню.

— Зато больше похоже на правду.

Асгейр откинулся на лавке.

— А в твоей земле, Вара, ведьмы тоже портят хорошие песни правдой?

Я посмотрела на него.

В доме снова стало тихо.

Вот она. Провокация. Мягкая, красивая, с улыбкой. Удар не ножом — вопросом.

— В моей земле ведьм не топят, — сказала я.

Хравн чуть повернул голову.

Асгейр поднял брови.

— Нет? А что с ними делают?

Я знала, что надо остановиться.

Серьёзно. Знала.

Гудрун почти прожигала мне висок взглядом.

Но внутри поднялось что-то старое. Не только злость. Память о холодной воде у ног, о верёвке, о людях, которые смотрели, как меня ведут умирать, и считали это порядком.

— В моей земле ведьм больше не топят, — сказала я громче. — Там судят тех, кто топит.

Теперь замолчали все.

Даже огонь треснул слишком громко.

Улыбка Асгейра стала тоньше.

Эйрик медленно поставил чашу на стол.

— Довольно.

Одно слово.

Но запоздалое.

Я уже сказала.

И все уже услышали.

Хравн вышел из тени.

— Чужая земля, где судят тех, кто очищает скверну, должна быть бедной землёй.

— Иногда она просто устала от мёртвых женщин, — ответила я.

Гудрун тихо выругалась.

Эйрик поднялся.

Разговоры не стихли — они исчезли.

— Хравн, — сказал он.

Тот повернулся к нему с мягким спокойствием.

— Я лишь слушаю, ярл. Женщина без рода говорит твоим людям, что их закон — преступление. Разве не важно узнать, сколько ещё чужой правды она принесла в твой дом?

— Она спасла моего сына.

— И теперь говорит выше свободных мужчин.

Я сжала край лавки.

Вот оно.

Не важно, что я сделала. Важно, где сидела, кем была, как говорила, кому посмела ответить.

Эйрик посмотрел на меня.

Не сердито. Хуже.

Предупреждающе.

— Вара.

Имя ударило неожиданно. Не Лив. Вара.

Но в его голосе не было защиты. Только приказ остановиться.

Я встала.

Стражник у стены напрягся.

— Сядь, — сказал Эйрик.

Я посмотрела на него через огонь.

— Я не вещь, которую можно поставить у стены, пока обо мне поют.

Асгейр едва заметно улыбнулся. Не мне — происходящему.

Хравн сделал шаг ближе к огню.

— Вещь молчит. Ведьма отвечает. Лекарка, как ты зовёшь себя, должна знать меру между ними.

— А вы кто? — спросила я. — Тот, кто эту меру продаёт от имени богов?

Теперь уже кто-то ахнул вслух.

Эйрик резко повернулся ко мне:

— Хватит.

На этот раз я замолчала.

Не потому что испугалась его. Хотя испугалась тоже.

А потому что увидела Хальвдана.

Он проснулся.

Лежал в дальнем углу, бледный, с широко открытыми глазами. Смотрел на меня. На отца. На Хравна. На людей у огня. Маленькая рука сжала край шкуры.

Он всё слышал.

И вот это было хуже любого спора.

Я медленно села.

Кетиль больше не играл.

Пир продолжился, но уже не стал прежним. Люди ели осторожнее. Говорили тише. Смотрели то на меня, то на Эйрика, то на Хравна. Асгейр пил мёд с видом человека, который получил ровно то, за чем пришёл.

Гудрун подошла ко мне, когда я сидела над остывшей похлёбкой.

— Ешь.

— Не хочу.

— Ешь, сказала.

Я взяла ложку.

Она наклонилась ниже.

— Ты сегодня могла умереть не от ножа, а от языка.

— Я знаю.

— Нет. Не знаешь. Здесь слово, сказанное у огня, живёт дольше человека. Мужчины завтра забудут, сколько выпили, но будут помнить, что чужая женщина судила их закон.

— Значит, пусть помнят.

Гудрун посмотрела на меня тяжело. Но не как на врага.

Скорее как на дурную девку, которую очень хочется стукнуть по затылку, чтобы жила дольше.

— Храбрость без ума быстро становится работой для тех, кто роет ямы.

— Я не собираюсь в яму.

— Тогда учись выбирать, когда открывать рот.

Она ушла.

Я осталась с миской. С ложкой. С шумом дома, который снова понемногу поднимался вокруг.

Позже, когда ужин закончился, меня повели обратно в мой угол. Не к двери. Не в пристройку. Уже маленькая победа. Или просто Эйрик не хотел, чтобы я исчезла из поля зрения.

У выхода из тёплой части дома меня остановил Кетиль.

Старик сидел на лавке, будто случайно. Пальцы лежали на струнах.

— Хорошая правка, — сказал он.

— К чему?

— К песне.

— Вы всё равно споёте, как захотите.

— Конечно. Я же не твоя служанка.

Я устало посмотрела на него.

— Тогда зачем спрашивали?

Кетиль усмехнулся.

— Хотел услышать, кто ты: ведьма, дура или женщина с зубами.

— И?

— Пока всё вместе. Но ведьм я видел хуже.