— Значит, ты согласен, что суд нужен.

Эйрик посмотрел на него.

— Я согласен, что мой народ должен получить ответ.

Толпа загудела. Уже иначе. Не как зверь у двери. Как люди, которым дали дорогу, по которой можно идти.

К воде.

К тингу.

К приговору.

Гудрун тихо сказала:

— Дурак.

Я не поняла, про кого.

Может, про Эйрика.

Может, про Хравна.

Может, про весь этот мир.

Эйрик повернулся к людям.

— Разойтись. Кто бросит ещё один камень в лечебную кладовую — ответит передо мной. Кто мешает лечить детей — ответит перед родителями тех, кто выживет. Кто пойдёт за Хравном к тинг-камню — пойдёт не сегодня.

Хрольд хотел сказать что-то, но Олав положил ему руку на плечо.

— Хватит.

И это слово сделало больше, чем приказ ярла.

Толпа начала расходиться.

Не быстро.

Не покорно.

Люди уходили так, как уходит страх, которому пообещали вернуться за ответом.

Оставляя за собой грязный снег, следы сапог и камни у моей двери.

Эйрик ещё несколько мгновений стоял снаружи. Потом повернулся к кладовой.

Наши взгляды встретились через щель.

Я не знала, видел ли он меня хорошо.

Я его видела.

И хотела только одного: чтобы он сказал глазами “нет”. Что не отдаст меня на суд страха. Что найдёт другой путь. Что услышал наконец, как мне осточертело быть отложенной казнью.

Но он смотрел как ярл.

Не как мужчина, который ночью учился спрашивать.

Как человек, считающий дом, кровь, народ, союз, ребёнка, зиму.

И меня среди всего этого.

Одной из тяжестей.

Дверь со стороны дома открылась.

Вошла Ингрид.

Тихо. Без стука.

Она посмотрела на Руну, на Асту, на Гудрун, на меня.

Потом на камень, пробивший кожаную ставню и лежащий на полу среди осколков чаши.

— Мой отец скажет, что Эйрик слаб, — сказала она.

Гудрун резко повернулась:

— Твой отец много чего говорит.

— Да. И многие слушают.

Ингрид подошла ближе к двери и посмотрела наружу.

— Хравн получил почти всё, что хотел. Толпа не убила Вару, значит, он не испачкал рук. Эйрик согласился на тинг, значит, страх получил законное место. Хакон увидел, что Волчий дом трескается. Асгейр увидел, где нажимать.

— А ты что увидела? — спросила я.

Она повернулась ко мне.

— Что ты стоишь в центре трещины и всё ещё думаешь, что можешь лечить дом, который сам заносит над тобой нож.

— Очень бодрое наблюдение.

— Правдивое.

Руна вдруг сказала:

— Она спасла детей.

Голос у неё дрожал, но она стояла прямо.

Ингрид посмотрела на неё.

— Да.

— Тогда почему суд?

— Потому что один умер.

— Но пятеро живы!

— Люди считают мёртвых громче, чем живых.

Руна сжала губы.

— Это неправильно.

— Да, — сказала Ингрид. — Но это власть горя. Её нельзя исправить правильным счётом.

Я смотрела на неё и снова ненавидела за то, что она права.

Гудрун подошла к двери и подняла с пола камень.

Тяжёлый, мокрый, с прилипшей грязью.

Она сунула его мне в руки.

— Держи.

— Зачем?

— Чтобы запомнила. Дом принимает не тогда, когда даёт ключ. Дом принимает, когда ты держишь его стены, а он всё равно бросает в тебя камни — и ты решаешь, остаться или нет.

Камень лёг в ладонь холодной тяжестью.

— Очень вдохновляюще.

— Я не скальд.

Аста тихо спросила:

— Что теперь будет?

Никто не ответил сразу.

Потому что все знали.

Тинг.

Слова мужчин.

Голоса людей.

Хравн.

Хакон.

Асгейр.

Эйрик, который будет искать путь между моей жизнью и своим домом — и может снова выбрать не так, как я смогу простить.

Снаружи снег начал заметать следы толпы.

Но камни у двери остались.

Я посмотрела на них.

Потом на свои руки.

Те самые руки, которые всю ночь держали детей, воду, чаши, смерть, маленькие горячие ладони. Руки Лив. Руки Вары. Руки женщины, которую опять поведут доказывать, что она имеет право жить.

— Когда? — спросила я.

Гудрун поняла.

— После погребения. Завтра к вечеру, если Хравн дожмёт.

— Дожмёт, — сказала Ингрид.

Я кивнула.

Внутри стало странно тихо.

Не спокойно.

Просто всё лишнее ушло.

Страх остался. Усталость. Злость. И где-то под ними — холодное, ясное понимание: если я снова позволю им решать, жить мне или нет, это никогда не закончится.

Сегодня тинг.

Завтра вода.

Потом ещё один мёртвый ребёнок, ещё одна болезнь, ещё одна песня, ещё один человек, которому будет удобно бросить камень.

Я сжала камень в ладони.

— Мне нужно проверить детей, — сказала я.

Гудрун посмотрела на меня внимательно.

— Сейчас?

— Сейчас.

— После этого?

Я посмотрела на дверь, за которой только что кричали моё чужое имя.

— После этого я подумаю, сколько ещё раз позволю им откладывать мою смерть.

И пошла к больным детям.

Потому что пока они дышали, я всё ещё была лекаркой.

Даже если завтра снова стану ведьмой.

После толпы в доме стало тише.

Не спокойно.

Именно тише.

Люди говорили вполголоса, будто боялись, что слова снова превратятся в камни. Дети лежали в моей кладовой и за ширмой у очага. Кто-то спал. Кто-то хныкал. У Хельги жар наконец начал спадать, и её мать сидела рядом с таким лицом, будто боялась моргнуть и потерять это маленькое чудо.

Я проверяла каждого по кругу.

Лоб. Губы. Пульс. Дыхание. Кожа на животе. Сколько выпил. Сколько вырвало. Кто сходил под себя. Кто попросил воды сам.

Пять живых детей.

Один мёртвый.

Опять этот счёт.

Я могла объяснить себе причины. Поздно принесли. Сильное обезвоживание. Усталость. Нехватка нормальных растворов, капельниц, лаборатории, чёртовой детской реанимации.

Но в голове всё равно сидело другое: маленькая рука, которая уже не сжимает пальцы.

И снаружи — камни.

Они лежали у двери, куда их собрала Гудрун. Не убрала. Именно собрала. Тяжёлые, мокрые, грязные.

— Зачем оставили? — спросила я, когда в третий раз зацепилась взглядом за эту кучку.

Гудрун даже не повернулась.

— Чтобы никто не сказал, что ничего не было.

— Прекрасно. Местный музей народной благодарности.

— Ты злишься — значит, ещё стоишь.

— Я уже не уверена, что это плюс.

Она посмотрела на меня так, как умела только она: без мягкости, но с вниманием.

— Это всегда плюс, пока тебя не несут ногами вперёд.

— Спасибо. Вы как тёплый плед, только с иглами.

— Пледы размягчают.

— А вы нет?

— Нет.

Это было почти утешение.

Потом у двери появился стражник.

Новый.

Не тот, что стоял утром. Этот был шире, старше, с бородой, в которой уже серебрилась седина. Он не смотрел на меня как на ведьму. Он смотрел как на задачу.

Я сразу поняла.

— Нет.

Гудрун вздохнула.

— Ты ещё не знаешь, что это.

— Знаю. Усиленный надзор. Для моей защиты. То есть меня заперли, но вежливо.

Стражник неловко кашлянул.

— Я у двери. Если кто подойдёт…

— Ты не при чём, — сказала я. — Просто стоишь там, где обычно стоит засов.

Он нахмурился, но промолчал.

Гудрун тихо сказала:

— Это лучше, чем толпа.

— Знаю.

И ненавидела именно это.

Потому что здесь почти всё было лучше, чем толпа, вода, нож, болезнь, голод, смерть. И каждый раз мне предлагали выбрать меньшую клетку и быть благодарной, что она не с шипами.

Я прошла к полке, поправила чистые ткани. Руна сидела в углу и клевала носом. Аста пыталась заставить её лечь, но девочка упрямо шептала:

— Я не сплю.

— Конечно, — сказала я. — Ты просто моргаешь всем телом.

Руна открыла глаза.

— Я могу ещё помогать.

— Ты уже помогла. Теперь спи.