— Но…

— Руна, нет.

Она сжала ткань так, что пальцы побелели.

— Я не боюсь.

— Я знаю. Поэтому и говорю нет.

Её губы дрогнули.

Я подошла к ней и взяла ткань из рук.

— Бояться — не стыдно. Стыдно давать страху держать твою голову вместо тебя. Сейчас твоя голова говорит: стоять дальше от двери.

— А твоя?

Я усмехнулась.

Плохо, криво.

— Моя голова иногда уходит пить чай и оставляет вместо себя язык.

Аста всхлипнула и вдруг коротко рассмеялась. Совсем тихо. На грани плача.

Хорошо.

Смех — значит, ещё не сломались.

Снаружи опять ударили камнем.

На этот раз в маленькое оконце. Кожа, натянутая вместо ставни, дрогнула, крепление сорвалось, внутрь посыпался снег и грязь.

Руна вскрикнула снова.

Аста закрыла её собой.

И во мне что-то оборвалось.

Не от страха.

От злости.

Я рванулась к двери.

— Хватит.

Гудрун перехватила меня обеими руками.

— Назад.

— Там больные дети!

— Знаю.

— Если они ворвутся, они разнесут всё. Воду, ткани, травы. Там Хельга. Там младенец Йорунн может заразиться, если их притащат…

— Поэтому ты не откроешь дверь.

— Я могу им объяснить!

— Нет, Вара. Ты можешь дать им лицо.

Я замерла.

Гудрун держала меня крепко. Ключи на её поясе звенели от каждого нашего движения.

— Сейчас они бьют в дверь, — сказала она тихо. — Если ты выйдешь, они будут бить в тебя. И тогда Эйрик или должен будет убивать своих людей, или смотреть, как они убивают тебя. Не ставь его перед таким выбором.

— Так пусть Хравн ставит?

— Хравн уже поставил.

Вот именно.

Он был снаружи. Спокойный. Чистый. Без крови на руках. Без мёртвого ребёнка в памяти. Словами поднимал людей, а потом скажет: “Я только говорил”.

Я вдруг поняла, почему он опаснее Орма.

Орм бил сам.

Хравну не надо было.

Шум снаружи изменился.

Не стих.

Сместился.

Послышались другие голоса. Грубые. Мужские. Команды. Лязг оружия.

Гудрун отпустила меня.

— Эйрик.

Я подошла к щели у стены, но уже осторожно.

Снаружи, в сером утреннем свете, перед толпой стоял Эйрик.

Не один. С ним были Бьёрн, несколько воинов, Свейн, Коль — без молота, но с таким лицом, что молот был не нужен. Сколль рычал у ног ярла, низко, глухо. Толпа отступила на несколько шагов, но не разошлась.

Людей было больше, чем я думала.

Мужчины. Женщины. Матери с красными глазами. Олав стоял впереди — молчаливый, огромный, с лицом человека, из которого вынули всё, кроме боли. Рядом с ним — тот, чей голос кричал первым. Человек Асгейра. Я уже видела его у очага.

Асгейр стоял чуть в стороне.

Не в толпе.

Не с Эйриком.

Там, где удобно видеть обе стороны.

Ингрид и Хакон стояли у входа в большой дом под навесом. Не вмешивались. Наблюдали.

Очень политично.

Эйрик поднял руку.

Толпа не сразу замолчала.

Вот это заметили все.

Включая Хакона.

Включая Хравна.

Включая меня.

Эйрик тоже.

— Кто бросил первый камень? — спросил он.

Голос был негромкий.

Но снег будто стал падать тише.

Никто не ответил.

— Кто? — повторил он.

Мужчина рядом с Олавом поднял подбородок.

— Я.

Бьёрн шагнул вперёд, но Эйрик остановил его взглядом.

— Имя.

— Хрольд.

— Почему?

Хрольд ткнул пальцем в сторону моей двери.

— Потому что там сидит ведьма, а наши дети умирают!

Толпа загудела.

— Мой сын умер, — вдруг сказал Олав.

Все стихли.

Даже Хравн.

Олав не кричал. Смотрел только на Эйрика.

— Мой сын умер у неё на руках.

Эйрик молчал.

Я за дверью тоже.

Олав медленно повернул голову к лечебной кладовой. Я знала, что он не видит меня, но всё равно почувствовала этот взгляд.

— Она держала его, — сказал он. — Когда я уже не мог. Она держала.

Хрольд резко повернулся к нему:

— Олав…

— Молчи.

Одно слово.

Тяжёлое, как камень.

Олав снова посмотрел на Эйрика.

— Я не знаю, ведьма она или нет. Я знаю, что мой мальчик мёртв.

Это было страшнее обвинения.

Потому что честнее.

Хравн вышел вперёд.

— Именно поэтому людям нужен ответ, ярл.

Эйрик повернулся к нему.

— Ответ даёт тот, кто знает болезнь.

— Болезнь? — Хравн поднял руки. — Когда дети горят один за другим? Когда мать не смеет коснуться ребёнка, потому что чужая женщина велела? Когда вода, молоко, хлеб и сама любовь объявлены грязью?

— Она спасла пятерых, — сказал Эйрик.

— И один умер.

— Один умер, потому что его принесли поздно.

Толпа дрогнула.

Олав закрыл глаза.

Я вцепилась пальцами в край полки.

Не надо.

Не так.

Сказать это при отце — значит ударить по живой ране.

Хравн ухватился сразу.

— Слышите? Теперь виноват отец. Потом мать. Потом Тора. Потом каждый, кто не поклонился её новому знанию. Так ведьма всегда уходит от воды: перекладывает смерть на живых.

— Я сказал факт, — отрезал Эйрик.

— Ты сказал больному отцу, что он сам принёс смерть сыну.

Эйрик застыл.

И я поняла: Хравн попал.

Не в меня.

В него.

В власть ярла.

В ту самую точку, где справедливость и жестокость различаются только голосом.

Гудрун тихо выругалась рядом.

— Он его ведёт.

— Куда?

— Туда, где ярл либо ударит годи, либо проглотит оскорбление.

Оба варианта плохие.

Эйрик не ударил.

Но рука его легла на рукоять меча.

Хравн заметил.

И сделал шаг ближе.

— Если женщина невинна, пусть докажет это не перед тобой, ярл. Не перед твоим страхом за сына. Не перед желанием, которое уже видит весь дом.

У меня сердце провалилось.

Ингрид у входа не шевельнулась.

Хакон чуть повернул голову.

Асгейр опустил глаза, пряча улыбку.

Вот оно.

Поцелуй уже стал оружием.

Быстрее, чем я успела пожалеть.

— Хравн, — сказал Эйрик очень тихо.

— Нет, ярл. Сегодня говорить должен не только ты. Умер ребёнок. Болезнь ходит среди детей. Люди боятся. Если ты запретишь им вопрос, страх станет гнилью под полом.

Он повернулся к толпе.

— Я требую тинг.

Снег падал.

Медленно.

Белое на грязное.

Тинг.

Слово прошло по людям волной.

Не суд у двери. Не камни. Не вода прямо сейчас. Порядок. Закон. Место, где страх можно назвать волей богов и приговором рода.

У меня пересохло во рту.

Гудрун сжала мои плечи сзади.

Не ласково.

Чтобы я не шагнула вперёд.

— Если она невинна, — продолжил Хравн, — пусть скажет перед людьми, что её знание от света, а не от мёртвого кургана. Пусть объяснит, почему дети умирают после её прихода. Пусть ответит за Лив Торстейндоттир, за болезнь Хальвдана, за красную ткань, за Орма у кургана, за всё, что вошло в дом вместе с ней.

Я закрыла глаза.

Он связал всё.

Детскую болезнь. Лив. Хальвдана. Курган. Орма. Ткань.

Правду и ложь в один узел.

Такой узел не развязать в крике у двери.

Эйрик молчал слишком долго.

Толпа ждала.

Хакон наблюдал.

Ингрид тоже.

Сигрун появилась за спиной Бьёрна, с ножом у пояса. Коль стоял рядом, мрачный, как чёрная стена. Если бы началась драка, они бы встали за нас. За меня? За Руну? За порядок? Неважно. Но драка означала бы кровь своих.

Эйрик это понимал.

И Хравн понимал.

Поэтому улыбался глазами.

— Тинга не будет сегодня, — сказал Эйрик.

У меня сердце на миг ударило с надеждой.

На миг.

— Будет, — продолжил он, — когда больные дети переживут ночь. Когда мёртвого сына Олава проводят по обычаю. Когда люди смогут говорить не камнями.

Надежда осела.

Не отказ.

Отсрочка.

Опять отсрочка.

Моя жизнь в этом мире всё время была отложенной смертью с разными причинами.

Хравн склонил голову.