— Хравн… — выдохнул он.

Эйрик резко опустился рядом.

— Что?

Мужчина открыл глаза. Не понимал, кто перед ним. Или понимал слишком хорошо.

— Не… к нему… красная… ткань…

— Говори, — приказал Эйрик.

Я наклонилась к раненому.

— Не дави. Он уходит. Пусть скажет сам.

Эйрик посмотрел на меня.

И впервые за эту ночь послушал сразу.

— Что с тканью? — спросила я мягче. — Где она?

Мужчина сглотнул. На губах выступила кровь.

— У Хравна… была… после Рагнхильд…

Эйрик застыл.

Бьёрн поднял голову.

Аста перестала плакать.

— Ты видел? — спросила я.

— Видел… он спрятал… в ящик… под идолом… потом Орм…

Его затрясло.

Я тут же прижала рану сильнее.

— Хватит. Бьёрн, нужна шерсть. Он замерзает. Эйрик, людей. Носилки. Быстро.

Никто не двинулся.

Все стояли, прибитые именем Хравна.

— Быстро! — рявкнула я.

Вот теперь они очнулись.

Один воин побежал вверх. Другой снял плащ. Бьёрн передал мне факел и осторожно подхватил раненого под плечи.

Эйрик всё ещё смотрел на мужчину.

В его лице не было торжества.

Только ужас человека, который наконец увидел, насколько близко к его дому всё это время стояла смерть.

— Он должен жить, — сказал Эйрик.

— Правда? — Я зло посмотрела на него. — А я думала, мы просто любуемся.

Он принял удар молча.

Заслуженно.

Мы наложили новую давящую повязку прямо на снегу. Я заставила раненого пить по капле. Он снова потерял сознание, но дыхание держалось. Носилки сделали из двух жердей и плаща. Плохие носилки. Неровные. Но лучше, чем тащить на руках.

Когда его подняли, я тоже попыталась встать.

И поняла, что ноги не слушаются.

Аста подхватила меня с одной стороны. Эйрик шагнул с другой — и остановился.

Спросил глазами.

Даже сейчас.

Я ненавидела, что заметила.

— Можно, — сказала я хрипло.

Он поддержал меня под локоть.

Осторожно.

Так, будто любое лишнее давление снова превратит помощь в клетку.

Мы пошли вверх.

Медленно.

Снег забивался в следы. Море шумело за спиной. Лодка осталась перевёрнутой на берегу, как глупая мечта, которую я не успела даже толком попробовать.

У середины тропы я остановилась и оглянулась.

Там была свобода.

Не настоящая, наверное. Холодная, голодная, смертельная. Но моя попытка.

Теперь её заносило снегом.

Эйрик тихо сказал:

— Я не спрошу, куда ты хотела идти.

— Потому что знаешь?

— Потому что это был твой выбор.

Я посмотрела на него.

Поздно.

Очень поздно.

Но слово всё равно легло внутрь странным теплом.

— А теперь? — спросила я.

Он посмотрел на носилки, на кровь, на тёмный склон, на дом наверху.

— Теперь ты спасла свидетеля, который может изменить тинг.

— И снова стала полезной?

Он закрыл глаза на один вдох.

Потом сказал:

— И снова выбрала человека, хотя могла выбрать себя.

Я отвернулась.

Потому что это было ближе к правде, чем мне хотелось.

Наверху уже собирались люди. Факелы. Голоса. Тень Гудрун у двери. Сигрун стояла рядом с ней, лицо непроницаемое. Значит, вернулась. Жива.

У входа в дом появился Хравн.

Спокойный.

Сонный, будто его только разбудили.

Но когда факел осветил раненого на носилках, его лицо изменилось.

Всего на миг.

На один вдох.

Страха хватило.

Я увидела.

Эйрик тоже.

Раненый на носилках вдруг снова открыл глаза. Увидел Хравна и попытался подняться.

— Нет… — прохрипел он. — Не к нему…

Я бросилась к нему.

— Лежать!

Он схватил меня за запястье ледяными пальцами.

И сказал громче, чем прежде:

— Красная ткань… у Хравна.

Теперь услышали все.

Гудрун.

Сигрун.

Бьёрн.

Стражники.

Несколько женщин у двери.

И сам Хравн.

Снег падал на нас белыми хлопьями.

Хравн медленно поднял глаза на Эйрика.

— Бред раненого, — сказал он.

Я посмотрела на кровь на своих руках.

На раненого.

На дом.

На Хравна.

И впервые за много дней почувствовала не только страх.

У нас появился голос.

Слабый, хриплый, окровавленный.

Но живой.

Пока живой.

— Тогда, — сказала я, не отводя взгляда от Хравна, — очень советую ему дожить до утра.

Раненого звали Арни.

Это выяснилось уже после того, как мы внесли его в дом, уложили на лавку в моей кладовой и почти час пытались не дать ему умереть.

До имени было не до имени.

Сначала — кровь.

Потом — холод.

Потом — дыхание, которое то появлялось, то исчезало так тихо, будто Арни сам не был уверен, стоит ли ему оставаться в этом мире.

Он был из людей Свейна. Один из тех, кто вернулся на корабле после стычки. Я вспомнила его только тогда, когда смыла с лица кровь: тёмные волосы, узкий шрам на подбородке, привычка смотреть в сторону двери, как у человека, который давно привык спать вполглаза.

Теперь он лежал на моей лавке, серый, с перевязанным боком, и каждый его вдох был для меня важнее любого тинга.

— Если он умрёт, — сказала я, меняя пропитанную кровью ткань, — Хравн скажет, что я заставила мёртвого лгать.

— Если он выживет, Хравн скажет то же самое, — ответила Тора.

Она сидела рядом, держала чашу с тёплой водой и выглядела так, будто за ночь постарела ещё на десять лет. Хотя, возможно, это я смотрела на всех через собственную усталость.

— Тогда пусть выживет хотя бы из вредности, — сказала я.

Арни не оценил шутку.

Он был без сознания.

У двери стояли двое стражников.

Двое.

Не один, как раньше.

Формально — чтобы охранять свидетеля.

Формально — чтобы никто не ворвался ко мне после камней.

Формально — чтобы Арни не добил тот, кто уже оставил его под лодкой.

Фактически — чтобы я не ушла.

Это даже не скрывали.

Бьёрн стоял у самой двери, скрестив руки на груди. Лицо у него было мрачное, как зимнее море.

— Ты можешь не смотреть так, будто я прямо сейчас вылезу через дымовое отверстие, — сказала я.

— Если бы там прошла твоя голова, я бы смотрел и туда.

— Лестно, что вы так высоко цените мои навыки побега.

— После сегодняшней ночи я ценю их выше, чем хотел бы.

Я затянула повязку.

Арни застонал, но не проснулся.

Хорошо.

Плохо.

Я уже перестала радоваться простым вещам без второго смысла.

Снаружи, в большом доме, гудели голоса. Люди не спали. После ночной находки у малого берега сон стал роскошью, а роскошь в Волчьем доме быстро превращалась в подозрение.

Хравн потребовал увидеть раненого.

Эйрик отказал.

Хравн сказал, что годи должен услышать слова умирающего, чтобы отличить бред от знака.

Эйрик ответил, что годи услышит их на тинге.

После этого стало так тихо, что даже я за дверью поняла: ярл только что бросил Хравну кость не в ноги, а в лицо.

Но тинг не отменил.

Вот это сидело под кожей.

Не отменил.

Я проверила лоб Арни. Жара пока не было. Рана чистая настолько, насколько могла быть чистой рана, найденная в снегу под лодкой.

— Он доживёт до утра? — спросил Бьёрн.

— Если повезёт.

— Мне не нравится это слово.

— Мне тоже. Но других у меня сегодня мало.

Тора молча протянула мне новую ткань.

Я посмотрела на неё.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Я ещё могу сказать что-нибудь неприятное.

— Очень жду. Без этого ночь неполная.

Она фыркнула.

Почти по-доброму.

И именно в этот момент в дверях появился Эйрик.

Я почувствовала его раньше, чем увидела. По тому, как Бьёрн чуть выпрямился. Как стражники стали тише. Как даже огонь у маленького очага будто решил гореть аккуратнее.

Эйрик вошёл в кладовую.

На нём всё ещё был плащ, мокрый от снега. Волосы потемнели у висков. Лицо — камень. Но глаза выдавали ночь.