Кровь текла из разбитой губы.

Но глаза его сияли.

Он получил то, что хотел.

Удар.

Святой человек перед людьми.

Я поняла это в ту же секунду.

Эйрик тоже, наверное, но поздно.

Хравн поднялся.

— Видите? — сказал он тихо. — Вот что делает ведьма с ярлом. Он бьёт богов через моего рот.

— Нет, — сказала я.

Мой голос прозвучал неожиданно громко.

Все повернулись.

Я вышла рядом с Эйриком.

Не впереди.

Но рядом.

— Это не боги кровью пахнут на вашей стреле, Хравн. Это чемерица. Это та же горечь, что была у Рагнхильд. Та же, что на красной ткани. Та же, о которой говорил Арни.

Хравн смотрел на меня.

— Ты снова плетёшь слова.

— Да. А ты плетёшь верёвки. Разница в том, что мои слова можно проверить.

Я указала на дверь.

— Ящик под идолом. Двойное дно. Откройте его сейчас.

Тишина.

И вот тут впервые Хравн не ответил сразу.

Всего один вдох.

Но дом услышал.

Гудрун услышала.

Ингрид услышала.

Хакон услышал.

Эйрик услышал.

Хравн вытер кровь с губы.

— До рассвета, — сказал он. — Вы хотели знака до рассвета. Пусть будет так.

— Нет, — сказал Эйрик. — Сейчас.

Хравн поднял глаза к дымовому отверстию.

— Сейчас уже поздно, ярл.

Снаружи раздался крик.

Один.

Потом второй.

Потом детский плач.

У меня внутри всё оборвалось.

Из хозяйственного прохода выбежала Аста.

Белая, босая, с распущенными волосами.

— Вара! — крикнула она. — Хельге хуже!

Хравн улыбнулся.

И я поняла: рассвет стал не временем.

Ловушкой.

Я бросилась к детям, уже зная — если Хельга умрёт до утра, все мои слова, стрелы, свидетели и красные ткани снова утонут в одном детском вдохе, которого я не смогла удержать.

Хельга лежала у очага и не кричала.

Вот что было страшнее всего.

Днём она плакала, отворачивалась от воды, цеплялась за мать горячими пальцами, хрипло просила домой. Живая. Больная, слабая, но живая.

Теперь она лежала тихо.

Слишком тихо.

Маленькое лицо стало серым, губы посинели, ресницы дрожали. Мать сидела рядом на коленях и качалась вперёд-назад, прижимая к груди пустую чашу.

— Она вдруг затихла, — шептала женщина. — Я думала, уснула. Я думала…

Я уже стояла на коленях у ребёнка.

— Свет сюда. Аста, воду. Тёплую. Руна, чистую ткань. Тора!

— Здесь, — сказала старая знахарка у меня за спиной.

Хельга не просыпалась.

Я коснулась лба. Жар сильный. Кожа сухая, пальцы холодные. Дыхание частое, мелкое. Плохое сочетание. Очень плохое.

— Когда пила в последний раз?

Мать заморгала.

— Я… я дала.

— Сколько?

— Немного.

— Что дала?

Она сжала чашу так, что пальцы побелели.

— Воду.

Я понюхала чашу.

И сразу поняла.

Не простая вода.

Горький запах. Слабый, но знакомый. Травы. Дым. Что-то смоляное.

У меня внутри всё похолодело.

— Кто дал это?

Женщина отшатнулась.

— Мне сказали… чтобы боги увидели, что я не держу ребёнка только ведьмиными руками.

Тора выругалась так тихо, что её услышала только я.

— Кто сказал? — спросила я.

Женщина заплакала.

— Хравн.

Конечно.

Я медленно подняла голову.

Хравн стоял у входа в хозяйственную часть. Рядом с ним двое мужчин. На губе всё ещё кровь после удара Эйрика, но лицо спокойное. Почти светлое.

За ним уже собирались люди.

Слишком много.

Все пришли смотреть, что покажет “знак”.

— Она дала ребёнку мой освящённый отвар, — сказал Хравн. — Если девочка чиста, боги укрепят её. Если ведьма держит её жизнь за горло, правда выйдет наружу.

Я посмотрела на Хельгу.

На её серые губы.

На мать, которая дрожала рядом.

На толпу, уже готовую видеть в каждом вдохе ребёнка приговор мне.

И что-то во мне стало очень холодным.

— Ребёнку с рвотой и поносом ты дал горький отвар? — спросила я.

— Я дал защиту.

— Ты дал ей то, что она не могла удержать. Её вырвало?

Мать всхлипнула.

— Да.

— Сколько раз?

— Три. Потом она затихла.

Я закрыла глаза на один вдох.

Один.

Потом открыла.

— Она не знак. Она обезвоженный ребёнок, которому ты добил последние силы своим “священным” питьём.

Толпа загудела.

Хравн поднял руку.

— Слышите? Она снова обвиняет богов.

— Нет, — сказала я. — Тебя.

Тишина ударила резко.

Эйрик вошёл в дом за моей спиной.

Я не обернулась, но почувствовала, как люди расступились. За ним Бьёрн, Свейн, Коль. Ингрид стояла у женской стороны, рядом с Гудрун. Хакон — у почётной лавки. Асгейр у столба, бледный, но всё ещё с той мягкой полуулыбкой, которая теперь казалась мне грязью на чистой ткани.

— Вара, — сказал Эйрик. — Что нужно?

Без спора.

Без “сможешь?”.

Без приказа.

Просто: что нужно?

— Место. Тишина. Чистая вода. И чтобы Хравн отошёл от ребёнка.

Хравн усмехнулся.

— Боишься моего взгляда?

— Я боюсь твоих рук.

Эйрик повернулся к Бьёрну.

— Отвести его.

Хравн сделал шаг назад.

— Я годи.

— Сейчас ты человек, который дал больному ребёнку то, от чего ей стало хуже, — сказал Эйрик. — Отойди.

Бьёрн подошёл к Хравну.

Тот не сопротивлялся.

Не здесь.

Не сейчас.

Он уже сделал главное: собрал свидетелей.

Теперь любая смерть Хельги станет его победой.

Я наклонилась к девочке.

— Хельга. Слышишь меня?

Нет ответа.

Пульс быстрый, слабый. Губы сухие. Руки холодные. Надо возвращать жидкость. Маленькими порциями. Но если она не глотает — захлебнётся.

— Тора, держи голову набок. Не назад. Набок. Если её вырвет, чтобы не захлебнулась.

Тора кивнула и села у изголовья.

— Аста, смочи губы.

— Да.

— Руна, считай капли. Громко. Каждую.

Руна встала рядом, вся белая.

— Я смогу.

— Знаю.

Мать Хельги попыталась схватить меня за рукав.

— Она умрёт?

Я посмотрела ей в лицо.

Ответа, который она хотела, у меня не было.

— Она жива. Значит, работаем.

Женщина закрыла рот ладонью и кивнула.

Я взяла чистую ткань, смочила тёплой водой, провела по губам Хельги. Потом — капля на язык.

Девочка не сглотнула.

Плохо.

Ещё капля.

Горло чуть дрогнуло.

— Раз, — прошептала Руна.

Ещё.

— Два.

Ещё.

— Три.

Толпа молчала.

Я слышала всё: треск огня, чьё-то тяжёлое дыхание, тихий плач матери, как за стеной кашлянул раненый Арни, как Хравн где-то у двери сказал почти неслышно:

— Считайте. Боги тоже считают.

Я не повернулась.

— Пусть учатся у Руны.

Кто-то нервно выдохнул, почти рассмеялся, но сразу замолчал.

На седьмой капле Хельгу вырвало.

Резко.

Тора удержала голову, Аста подставила ткань, мать вскрикнула.

— Всё хорошо, — сказала я, хотя ничего хорошего тут не было. — Не останавливаемся. Ждём. Теперь снова.

— Она же не держит! — крикнул кто-то.

— Потому что ей дали слишком много и не то. Теперь будем давать правильно.

— Ведьмины слова, — сказал Хравн.

Эйрик тихо произнёс:

— Ещё одно слово, и ты выйдешь в снег.

Хравн замолчал.

Я снова смочила губы Хельги.

Капля.

Руна дрожащим голосом:

— Один.

Капля.

— Два.

Капля.

— Три.

В этот раз Хельга сглотнула лучше.

Потом ещё.

Потом вдруг судорожно вдохнула и закашлялась.

— Хорошо, — сказала я быстро. — Кашляет — значит, борется.

— Это хорошо? — прошептала мать.

— Сейчас да.

У меня самой руки дрожали. Я прижала их к ткани, чтобы никто не видел.

Девочка снова закашлялась, слабенько, жалко. Но глаза под веками задвигались.

— Хельга, — сказала я. — Дыши. Вот так. Молодец. Не уходи.