Теперь все услышали.

Новый ярл.

Слова поползли по людям, как огонь по сухой соломе.

Асгейр вышел вперёд.

Лицо у него было потрясённым.

И почти убедительным.

— Ты смеешь говорить это при мне?

Мужчина поднял голову.

Увидел Асгейра.

И вдруг испугался сильнее, чем Бьёрна.

— Я не называл тебя.

Асгейр шагнул ближе.

— Но хотел, чтобы люди услышали.

— Орм сказал…

— Орм сказал? — Асгейр усмехнулся, но в голосе не было прежней лёгкости. — Орм, который бегает от суда, режет женщин и прячется у стен? Хороший свидетель.

Он повернулся к Эйрику.

— Брат, если каждый трус, пойманный с факелом, сможет назвать меня тенью за своим страхом, ты сам сожжёшь дом быстрее огня.

Разумно.

Слишком разумно.

Я смотрела на него и понимала: он уже отступает. От Орма. От Хравна. От любого, кто может потянуть за собой.

Хравн вдруг сказал:

— Новый ярл — это тот, кого выберут боги, если старый ослеп.

Асгейр резко повернулся к нему.

— Молчи, годи.

Вот это было впервые.

Не “Хравн”.

Не мягкое “осторожнее”.

Молчи.

Хравн улыбнулся.

— Даже ты боишься огня, Асгейр?

Асгейр побледнел.

Эйрик увидел.

Я увидела.

Ингрид тоже.

Она стояла рядом с Хаконом, держа на руках Йоруннову девочку, пока мать сидела у Эйнара. На лице Ингрид не было ни ужаса, ни торжества. Только холодный расчёт женщины, которая уже складывала новые союзы и новые угрозы.

Хакон смотрел на сгоревший склад.

И вот он был по-настоящему напуган.

Не ведьмой.

Не поцелуями.

Не красной тканью.

Голодом.

Потому что голод делает любой союз дороже. И любую слабость — виднее.

Крик донёсся со стороны причала.

Один из мальчишек Свейна бежал вверх по склону, падая в снегу.

— Огни! — кричал он. — В море огни!

Свейн обернулся первым.

Потом Эйрик.

Потом все.

Я поднялась, хотя голова тут же закружилась. Аста схватила меня под локоть.

— Сиди.

— Отстань.

— Ты только что была в огне.

— И теперь хочу посмотреть на воду. Логично.

Мы поднялись на несколько шагов выше, туда, откуда был виден фьорд.

Ночь светлела от пожара позади нас.

А впереди море было чёрным.

И на нём горели точки.

Одна.

Вторая.

Третья.

Потом ещё.

Далеко, но не слишком.

Не звёзды.

Не рыбацкие огни.

Сигналы.

Свейн тихо сказал:

— Корабли.

Эйрик стоял рядом, весь в саже, с обожжённой рукой, лицом, на котором больше не осталось сомнений.

— Сколько? — спросил он.

— Слишком много для гостей, — ответил Свейн.

У меня перехватило дыхание.

Пожар был не просто уничтожением улик.

Не просто ударом по запасам.

Он был знаком.

Не богов.

Людей.

Тех, кто ждал в море.

Эйрик повернулся к Бьёрну.

— Поднять всех, кто может держать щит.

— А кто не может? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

На мои руки.

На сажу.

На кашель, который я пыталась скрыть.

— Те пойдут к тебе.

Я посмотрела на Волчий дом.

На сгоревший склад.

На Хельгу, которая спала внутри.

На Хальвдана, которого надо было найти и держать дальше от страха.

На людей, которые ещё недавно бросали камни в мою дверь, а теперь смотрели на море, где шла новая смерть.

И поняла самое ужасное.

Уйти стало почти невозможно.

Не потому что меня держали.

А потому что этот дом горел.

И я уже знала слишком много имён тех, кто внутри.

Огни в море не двигались.

И от этого было страшнее.

Если бы они метались, исчезали, приближались быстро — можно было бы списать на рыбацкие лодки, на пьяных дураков, на чужую ошибку в темноте.

Но они стояли ровно.

Один. Второй. Третий. Ещё два ниже, почти у линии воды.

Как глаза зверя, который уже выбрал, куда прыгнет.

Свейн смотрел на фьорд и молчал.

А когда старый моряк молчит у воды — лучше не задавать лишних вопросов. Всё равно ответ уже написан у него на лице.

— Сколько? — спросил Эйрик.

— Не меньше трёх кораблей, — сказал Свейн. — Может, больше. Туман держит низко. Огни прикрыты. Они знают берег.

— Рагнар? — спросил Бьёрн.

Свейн сплюнул в снег.

— Или тот, кто хочет, чтобы мы подумали о Рагнаре Чернобровом.

— Какая разница, если у них мечи? — хрипло сказала я.

Все посмотрели на меня.

Я стояла, завернувшись в мокрую, пахнущую дымом шкуру, кашляла, как старая печь, и пыталась не упасть лицом в снег. После склада горло саднило, глаза горели, рука начинала болеть от ожога. На месте нормальной кожи у запястья была красная полоса, и я очень надеялась, что пузырь не будет большим.

Мелочи.

Корабли идут, склад наполовину сгорел, Хравн под стражей, Орм жив, Асгейр улыбается слишком вовремя, а я переживаю за пузырь.

Профессиональное выгорание, северная версия.

Эйрик повернулся ко мне.

— Тебе нужно в дом.

— Мне нужно знать, сколько будет раненых.

— Потом.

— Нет. Потом они уже будут лежать.

Он сжал челюсть.

Я почти увидела, как в нём борются два человека: ярл, которому надо убрать меня с ветра и дыма, и мужчина, который наконец понял, что приказ сейчас всё испортит.

Он сделал вдох.

— Ты сможешь организовать место для раненых?

Вот.

Спросил.

Не “будешь”.

Не “я велю”.

Сможешь?

От этого почему-то стало теплее, чем от шкуры.

— Смогу, — сказала я. — Но мне нужны люди, ткань, горячая вода, свет, место без дыма и чтобы никто не тащил ко мне умирающих вперемешку с оцарапанными героями.

Бьёрн хмыкнул:

— Оцарапанные герои обидятся.

— Пусть обижаются молча. Это экономит кислород.

Эйрик кивнул.

— Берёшь кого хочешь.

— Тогда Гудрун, Тору, Асту, Руну, Ингрид…

Хакон резко повернулся.

— Мою дочь?

— У вашей дочери есть руки, глаза и мозг. Редкое сочетание. Мне пригодится.

Ингрид посмотрела на меня так, будто решала, оскорбиться или принять как комплимент.

Выбрала второе.

— Я умею распоряжаться тканями и женщинами, которые думают, что лучше знают.

Гудрун сухо сказала:

— Посмотрим.

— Вот и славно, — сказала я. — Сольвейг — к воде. Йорунн не трогать, она к ребёнку. Коль — если не у стены, пусть пришлёт чистые крючья, ножи и всё, что может держать ткань над огнём. Свейн…

— Я к воде, — сказал старик. — Если корабли войдут не там, где ждём, я увижу.

Эйрик уже раздавал приказы воинам.

Щиты к нижнему проходу. Лучников к скалам. Детей и стариков — в дом. Тех, кто не может держать меч, — к Гудрун. Горелый склад не оставлять без охраны. Хравна держать отдельно. Поджигателя связать крепче. Людей Асгейра — пересчитать.

На последнем Асгейр едва заметно поднял брови.

— Моих людей, брат?

— Всех людей, — ответил Эйрик. — Но твоих — особенно.

Вокруг стало тише.

Не полностью. Пожар ещё шипел, люди таскали воду, кто-то кашлял, где-то плакали дети. Но эта тишина была другой: люди услышали трещину между братьями.

Асгейр улыбнулся.

Усталой, обиженной улыбкой человека, которого подозревают несправедливо.

— Если боги отвернулись от тебя, Эйрик, не ищи первым делом мою тень.

Хравн, стоявший под охраной у стены, поднял голову.

— Боги отворачиваются не от ярла. От дома, который прячет нечистое у очага.

Несколько человек сразу посмотрели на меня.

Конечно.

Вот так это работает.

Сгорел склад — ведьма.

Корабли в море — ведьма.

Каша пересолена — наверняка тоже я.

Эйрик шагнул к Хравну, но остановился раньше, чем ударил.

Хорошо.

Учится.

— Ещё раз скажешь о жертве лекарки, и до рассвета не доживёт не Вара.

Хравн улыбнулся разбитой губой.