Ночью меня разбудил не крик.

Крики в Волчьем доме случались часто: дети дрались, женщины ругались, мужчины возвращались пьяными, Сколль лаял на тень у двери. Я уже научилась отличать обычный шум от беды.

Меня разбудила тишина после крика.

Она ударила сильнее.

Я села на лавке в лечебной кладовой, ещё не понимая, где сон, где явь. В очаге тлели угли. Вода в чаше остыла. За дверью кто-то быстро говорил, но так тихо, будто боялся потревожить не людей — смерть.

Потом дверь распахнулась.

На пороге стояла Аста. Бледная, растрёпанная, с глазами больше лица.

— Вара. Гудрун зовёт.

Я уже была на ногах.

— Хальвдан?

— Нет. Женщина. Роды.

Сон слетел окончательно.

Я схватила чистую ткань, которую берегла для Сигурда, потом ещё одну, потом миску. Руки сами искали то, чего здесь не было: перчатки, антисептик, ножницы, зажимы, стерильный набор, ампулы, нормальный свет.

Ничего.

Только вода, ткань, огонь, мои руки и чужой дом, который всё ещё не решил, лекарка я или беда.

— Воду кипятить, — сказала я. — Много. И свет.

Аста кивнула и исчезла.

Стражник у двери поднялся.

— Куда?

— Туда, где женщина рожает.

— Мне велено…

— Если хочешь смотреть роды — пойдём. Но предупреждаю, мужчины обычно бледнеют быстрее рожениц.

Он отступил.

Не знаю, от моих слов или потому что за его спиной уже появилась Гудрун.

— Быстро, — сказала она. — Йорунн слабеет.

Я знала Йорунн в лицо. Мягкая женщина из поселения, жена рыбака Эйнара. Она приходила к очагу дважды — приносила творог для Хальвдана и смотрела на меня не со страхом, а с осторожным любопытством. Живот у неё был большой, низко опущенный. Третий ребёнок, говорили женщины. Значит, роды должны были идти легче.

Если не идут — плохо.

Очень плохо.

Мы шли через дом быстро. Женщины уже проснулись, кто-то натягивал платье, кто-то ставил воду к огню, кто-то шептал имя Фрейи. В дальнем хозяйственном помещении, где обычно хранили шерсть и старые шкуры, горел слабый свет. Оттуда пахло потом, кровью, дымом и травами.

У двери стоял Эйнар.

Широкоплечий, рыжеватый, с лицом человека, который готов руками удержать мир от обвала, но не знает, за что хвататься. Когда он увидел меня, сразу шагнул поперёк входа.

— Нет.

Гудрун остановилась.

— Эйнар.

— Ведьма к моей жене не подойдёт.

Изнутри донёсся стон.

Не громкий. Слабый. Измученный.

Я попыталась заглянуть через его плечо.

— Сколько идут роды?

— Не твоё дело.

— Сейчас уже моё.

Он схватил меня за руку выше локтя.

Слишком сильно.

— Я сказал — нет.

Я посмотрела на его пальцы. Потом на него.

— Убери руку.

— Я не отдам Йорунн тебе.

— Тогда отдашь смерти?

Он дёрнулся, будто я ударила.

Гудрун резко сказала:

— Эйнар, пусти её.

— Тора там.

— Я знаю.

— Тора принимала двух моих детей.

— А третьего пока не приняла, — сказала я.

Эйнар побледнел от ярости.

Из комнаты вышла Тора.

Лицо у неё было мокрое от пота, волосы выбились из-под платка. В руках — окровавленная ткань. Увидев меня, она не стала ругаться. И от этого мне стало страшнее.

— Рано её позвали, — сказала она Гудрун.

— Поздно, если ты вышла сама, — ответила Гудрун.

Тора сжала губы.

За её спиной снова простонала Йорунн.

— Ребёнок идёт тяжело, — сказала Тора. — Но идёт.

— Сколько она тужится? — спросила я.

— Долго.

— Насколько долго?

— Слишком, — резко ответила Тора.

Вот и весь диагноз.

Эйнар всё ещё стоял на пути. Я видела, как дрожит его челюсть. Он боялся. Не меня даже. Того, что если пустит ведьму, а жена умрёт, все скажут: сам отдал. Если не пустит, а она умрёт — сможет ненавидеть меня издалека и говорить, что сделал всё правильно.

Очень удобная ловушка для горя.

— Эйнар, — сказала я тише. — Она в сознании?

Он моргнул.

— Что?

— Твоя жена слышит нас?

Изнутри донеслось слабое:

— Эйнар…

Он резко обернулся.

Я воспользовалась этим и сказала уже громко, чтобы услышали все:

— Вы можете спорить, пока она ещё слышит. Потом будете спорить с мёртвой.

Тишина.

Эйнар повернулся ко мне медленно. В глазах у него стояла такая ненависть, что стражник за моей спиной шагнул ближе.

Но Гудрун сказала:

— Пустить.

Эйнар не двигался.

— Я сказала, — повторила она. — Пустить.

Он отступил.

Я вошла.

Внутри было жарко, душно, слишком темно. Йорунн лежала не на кровати — на шкурах, полусидя, с разведёнными коленями, волосы мокрые, губы белые. Рядом две повитухи, обе растерянные, одна совсем молодая. У изголовья стояла миска с каким-то отваром. Воздух был тяжёлый от трав и страха.

Йорунн открыла глаза.

— Это… она?

— Я, — сказала я, подходя ближе. — Вара. Ты меня слышишь?

Она кивнула едва заметно.

— Устала…

— Знаю.

— Ребёнок…

— Сейчас посмотрим.

Тора встала рядом, как сторожевая птица.

— Не трогай грязными руками.

Я почти улыбнулась.

— Вот теперь мы говорим на одном языке. Вода?

Аста уже принесла чашу с горячей водой. Я вымыла руки так тщательно, как могла. Тора смотрела на это с мрачным одобрением, хотя скорее умерла бы, чем признала.

— Кто давал отвар? — спросила я.

— Я, — ответила Тора.

— Что в нём?

Она назвала несколько трав. Часть я знала, часть — нет. Горького запаха из мешочка Лив не было. Хорошо. Сейчас не об этом.

— Больше пока не давайте. Пусть пьёт воду маленькими глотками.

— Она рожает, а не кашляет, — буркнула одна из повитух.

— Она слабеет. Ей нужна вода.

Йорунн застонала и выгнулась. Живот напрягся. Повитухи сразу зашевелились, одна начала торопить:

— Тужься, тужься, сейчас…

— Стоп, — сказала я.

Все повернулись ко мне.

— Не кричите на неё. Она и так тужится.

Тора сухо сказала:

— Ты будешь учить нас родам?

— Нет. Я буду смотреть, почему ребёнок не выходит.

Это было хуже всего. Я не акушер-гинеколог с операционной за стеной. Я видела роды. Принимала быстрые, внезапные, страшные, когда “скорая” приезжала, а ребёнок уже решил появиться в коридоре. Помогала, когда надо было не паниковать, держать голову, дышать, не дать матери потерять сознание.

Но сложные роды без врача, без инструментов, без возможности кесарева…

Я сжала пальцы так, что ногти вошли в ладони.

Паника потом.

Сейчас — работа.

Осмотр был быстрым и осторожным. Голова ребёнка уже низко, но продвижение слабое. Йорунн вымотана, силы на исходе. Положение вроде не безнадёжное, но если продолжать так же — она просто перестанет тужиться.

— Её надо повернуть, — сказала я.

— Что? — Тора нахмурилась.

— Не держать всё время так. На бок. Потом на колени, если сможет. Нужно изменить положение.

Повитуха ахнула:

— Так не рожают в доме Эйнара.

— В доме Эйнара сейчас чуть не умирают, — сказала я. — Помогайте.

Эйнар у двери шагнул внутрь.

— Что ты с ней делаешь?

— Спасаю твою жену. Выйди.

— Я останусь.

— Тогда держи ей руку и молчи.

Он застыл.

Йорунн вдруг протянула к нему руку.

— Эйнар…

И весь его гнев рухнул. Он сел рядом, схватил её пальцы, будто боялся, что она исчезнет.

— Я здесь.

— Не кричи, — прошептала она. — У меня от тебя голова болит.

Я не выдержала и коротко выдохнула почти смехом.

Даже Тора фыркнула.

Мы повернули Йорунн на бок. Она стонала, плакала без слёз, ругалась тихо и очень грязно. Эйнар сначала побледнел, потом стал красным, потом, кажется, перестал понимать отдельные слова и просто держал её руку.

— Дыши, — говорила я. — Не в горло. Ниже. Вот так. Между схватками отдыхай.

— Не могу…

— Можешь. Я вижу.