— Свободные всегда давят. Даже когда говорят мягко.

— Я не свободная.

Она посмотрела на ключ у меня на поясе.

— Для них — уже больше, чем я.

Ответить было нечем.

Я медленно разжала пальцы. На ладони осталась тонкая красная полоска от иглы.

— Я видела снег, — сказала я. — Лив бежала. У неё была красная ткань. Кто-то гнался за ней. Потом курган. Камень. Она что-то спрятала.

Аста побледнела.

— Не говори так громко.

— Стены слушают?

— Здесь стены из дерева, но у них уши лучше, чем у людей.

Её собственная фраза, только теперь без насмешки.

Я посмотрела на дверь. Стражник снаружи не двигался. Или делал вид.

— Ты знаешь про красную ткань?

Аста молчала.

— Аста.

— Я слышала только обрывки.

— От кого?

— От женщин. От Сигрун. От Лив, когда она уже почти не спала.

Имя Сигрун я запомнила. Дочь Бьёрна. Вдова. Колючая. Пока мы почти не говорили.

— Что Лив сказала?

Аста присела ближе к очагу, будто тепло могло защитить от слов.

— Она была тихая. Всегда. Не как ты.

— Это я уже слышала.

— Нет. Ты не понимаешь. Лив могла целый день работать рядом и сказать три слова. Когда на неё кричали, она молчала. Когда Орм… — Аста запнулась. — Когда её били, тоже молчала.

Я сжала иглу в пальцах.

— Орм бил её?

Аста посмотрела в сторону двери.

— Я не видела.

— Но знаешь.

— Здесь многое знают не глазами.

Я заставила себя не задавать следующий вопрос. Не сейчас.

— Продолжай.

— Перед тем как её схватили, она изменилась. Стала ходить к кургану. Искала Сигрун. Спрашивала Тору про отвар, который давали Рагнхильд.

Рагнхильд.

Мёртвая жена Эйрика. Мать Хальвдана.

— Она говорила, что Рагнхильд умерла не от родов, — тихо сказала я.

Аста кивнула.

— Да.

Кладовая стала ещё холоднее.

За стеной кто-то засмеялся у очага. Жизнь дома продолжалась, как будто внутри маленькой комнаты мы не трогали пальцами старую смерть.

— Что именно она знала?

— Не знаю.

— Аста…

— Не знаю! — прошептала она резко. — Она сказала, что видела чашу. Что запах был не тот. Что Хальвдану тоже грозит беда, если она не успеет сказать ярлу.

У меня перед глазами снова вспыхнуло: красная ткань, тёмные пятна, горький запах.

— Она успела?

Аста горько усмехнулась.

— Если бы успела, её бы не повели к воде.

Я закрыла глаза.

Лив знала. Пыталась предупредить. Ей не поверили.

А теперь я сидела в её теле, с её лицом, её следами верёвок и её врагами. Я не просто попала в прошлое. Я попала в чей-то недоговорённый крик.

— Кто говорит от имени богов? — спросила я.

Аста застыла.

— Что?

— В видении. Голос сказал: “Не верь тому, кто говорит от имени богов”.

Она медленно отодвинулась.

— Не надо.

— Это Хравн?

— Не говори его имя здесь.

— Это Хравн? — повторила я.

Аста вскочила.

— Ты странная ведьма. Другие хотя бы проклинают. Ты заставляешь мыть чашки, споришь с ярлом и зовёшь смерть по имени, будто она тебе должна.

— Я не ведьма.

— Тогда не веди себя так, будто боги тебе не страшны.

Я тоже поднялась. Слишком резко — голова поплыла.

— Мне страшны не боги. Мне страшны люди, которые прячут убийства за их спинами.

Аста закрыла рот ладонью.

И именно в этот момент дверь открылась.

Мы обе повернулись.

На пороге стояла Тора.

Сухая, тёмная, с лицом, на котором не было ни удивления, ни злости. Только настороженность. Хуже — понимание.

Её взгляд скользнул по полу, по мешочку Лив, по костяной игле в моей руке, по побледневшей Асте.

— Выйди, девка, — сказала она.

Аста не двинулась.

Тора повернула к ней голову.

— Я сказала — выйди.

Аста бросила на меня быстрый взгляд и выскользнула за дверь.

Мы остались вдвоём.

Тора вошла медленно, закрыла дверь и подошла к полке с травами. Поставила на неё маленький мешочек, который держала в руке.

— Гудрун сказала, ты лезла в мои травы.

— Я смотрела.

— Ты всегда называешь воровство учёбой?

— Только когда собираюсь вернуть.

Она посмотрела на иглу.

— Это не трава.

Я сжала её в пальцах.

— Это Лив.

— Лив мертва.

Слова прозвучали слишком быстро.

Я подняла глаза.

— Вы уверены?

Тора замерла.

На миг её лицо изменилось. Старость, злость, усталость — всё осталось. Но под этим мелькнул страх.

Не передо мной.

Перед тем, что я могла узнать.

— Не играй с чужими костями, девочка, — сказала она. — В этом доме мёртвые не любят, когда их будят.

— А живые любят, когда из-за мёртвых топят невиновных?

— Невиновных здесь мало.

— Лив была виновна?

Тора молчала.

Вот и ответ.

Не полный. Но уже что-то.

Я подошла к ней на шаг.

— Она говорила вам о Рагнхильд?

Лицо Торы стало каменным.

— Кто сказал?

— Значит, говорила.

— Ты не знаешь, о чём спрашиваешь.

— Тогда объясните.

— Нет.

— Почему?

Тора резко повернулась.

— Потому что у тебя в руках кусок чужой смерти, в голове — чужие видения, а язык работает быстрее ума. Если ты начнёшь кричать о Рагнхильд у очага, тебя снова поведут к воде. И на этот раз мальчик может оказаться слишком здоровым, чтобы тебя спасать.

Удар получился точным.

Я замолчала.

Тора взяла с полки связку трав, понюхала, будто проверяя себя, потом сказала уже тише:

— Лив была дурой.

— Потому что говорила правду?

— Потому что думала, что правда сама себя защитит.

Я смотрела на неё и впервые видела не только врага.

Видела женщину, которая что-то знала. Которая слишком долго молчала. Которая за этим молчанием прятала не только страх, но и вину.

— Рагнхильд можно было спасти? — спросила я.

Тора подняла на меня глаза.

В них было столько боли, что я пожалела о вопросе раньше, чем она ответила.

Но она не ответила.

Только забрала у меня костяную иглу.

— Это пока будет у меня.

— Нет.

— Да.

— Это вещь Лив.

— Именно поэтому не тебе с ней бегать по дому, падая в обмороки.

Я хотела вырвать иглу обратно, но Тора сжала пальцы так, что костяшки побелели.

— Хочешь жить — перестань трогать всё, что шепчет.

— А если это единственное, что говорит правду?

— Тогда слушай тише.

Она положила иглу в свой мешочек и пошла к двери.

— Тора.

Она остановилась.

— Красная ткань. Где она?

Старая знахарка не повернулась.

— Если бы я знала, девочка, ты бы уже была не первой, кто спросил.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

На полу лежал мешочек Лив. Травы рассыпались по ткани. Камешек с руной тускло блестел в свете очага. Красная нить прилипла к краю моей ладони.

Я наклонилась, чтобы собрать вещи, и вдруг почувствовала запах.

Слабый.

Едва заметный под дымом, травами и старой кожей.

Горький.

Я замерла.

Медленно вывернула мешочек наизнанку.

На внутренней стороне, у самого шва, темнело маленькое засохшее пятно. Почти незаметное. Если не знать, что ищешь, можно принять за грязь или старую смолу.

Я поднесла ближе.

Тот же запах.

Горький, тяжёлый, приторный.

Так пахла красная ткань в видении.

Так пахла чаша, которую Лив не успела объяснить.

Так, возможно, пахла смерть Рагнхильд.

Снаружи засмеялись мужчины. Кто-то позвал Гудрун. Хальвдан закашлялся, и мой взгляд сам метнулся к двери.

Живой дом шумел вокруг меня.

А в ладонях у меня лежал мешочек мёртвой девушки, которая, кажется, пыталась спасти его раньше меня.

Я прижала ткань к груди.

— Лив, — прошептала я. — Что ты нашла?

Ответа не было.

Только горький запах.

И чувство, что где-то за стенами Волчьего дома человек, говорящий от имени богов, уже знает: я начала слушать.