Вот оно.

Началось.

— Вода из ручья может быть грязной.

— Она прозрачная.

— Прозрачная не значит чистая.

— А кипячёная значит?

— Больше шансов.

Женщины переглянулись. Где-то за спиной тихо засмеялись.

Я почувствовала, как к лицу приливает кровь. Не от стыда — от усталости. От бессилия. Я могла объяснить про микробы, бактерии, кишечные инфекции, обезвоживание, заражение. Могла бы, если бы они знали хоть половину слов. Но для них это всё звучало бы как заклинания.

Тора появилась бесшумно.

Старая, сухая, с мешочком трав на поясе. Она остановилась у Хальвдана, поправила ткань у его горла, потом посмотрела на меня.

— Теперь она будет варить воду, Гудрун. Потом воздух. Потом, может, прикажет огонь остудить.

Женщины снова засмеялись.

Я улыбнулась. Плохо, криво.

— Огонь не надо. А вот руки помыть перед тем, как трогать больного, было бы неплохо.

Тора прищурилась.

— Мои руки принимали детей, когда тебя ещё не было.

— И сколько из них умерло от жара после родов?

Смех оборвался.

Вот это было лишнее.

Я поняла сразу.

Лицо Торы стало жёстким, как высохшая кожа.

Гудрун шагнула между нами.

— Хватит.

Я сжала губы.

Да. Хватит. Я не в больнице. Здесь нельзя побеждать спором, унизив того, кто десятилетиями был нужен людям. Особенно если потом мне всё равно понадобится её помощь.

— Простите, — сказала я через силу.

Тора молчала.

Гудрун посмотрела на меня внимательнее.

— За что?

— За резкость. Не за воду.

Старая ключница хмыкнула.

— Умная ведьма опаснее глупой.

— Я всё ещё не ведьма.

— Тогда не заставляй дом доказывать обратное.

Она повернулась к женщинам у очага.

— Воду для мальчика кипятить.

Старшая женщина вскинулась:

— Гудрун!

— Я сказала.

— Но…

— Если после этого он умрёт, виновата будет ведьма. Если вы не сделаете, что сказано, и он умрёт, виноваты будете вы.

Аргумент был мерзкий.

И рабочий.

Женщина побледнела и поднялась.

Я посмотрела на Гудрун. Та даже не повернулась.

— Спасибо.

— Не благодари. Я не тебе помогаю.

— Знаю.

— Хорошо, если знаешь.

Мне позволили подойти к Хальвдану только после того, как Гудрун сама проверила, не мешаю ли я никому у очага. Стражник встал в двух шагах. Тора — с другой стороны ложа. Просто чудесно. Лечебный процесс под наблюдением комиссии по ведьмовству.

Хальвдан спал неглубоко. Когда я коснулась его лба, он чуть нахмурился, но не проснулся.

Жар ниже. Кожа уже не такая сухая. Дыхание тяжёлое, но без ночного свиста. Кашель плохой, грудной, но пока терпимо.

— Воду пил? — спросила я.

Тора молчала.

Гудрун ответила:

— Два раза. Плевался.

— Пусть плюётся. Главное — пьёт.

Я поправила подложенную под плечи ткань.

— Так лучше. Не класть ровно.

— Мы не слепые, — буркнула Тора.

— Я заметила.

На этот раз я удержала язык за зубами и не добавила ничего лишнего.

Хальвдан открыл глаза.

Мутные, сонные. Но узнающие.

— Вара?

В доме снова стало слишком тихо.

Не Лив.

Вара.

Я почувствовала на себе взгляд Эйрика раньше, чем увидела его. Он стоял у входа в дальнюю часть дома. Когда пришёл — не слышала.

Хальвдан попытался подняться.

Я удержала его ладонью.

— Лежать.

— Я лежу.

— Ты пытаешься встать глазами.

Он моргнул. Потом, кажется, понял и чуть улыбнулся.

— Воду, — сказала я.

Гудрун подала чашу. Вода была тёплой. Кипячёной. Я почти растрогалась.

— Маленькими глотками.

Хальвдан поморщился, но пил. Послушно. Серьёзно. Как воин, выполняющий неприятный приказ.

— Молодец, — сказала я.

Он насупился.

— Я не маленький.

— Я помню. Ты страшный северный воин, который умеет открывать засовы.

Гудрун резко посмотрела на меня.

Я осеклась.

Да. Не надо напоминать всем, что наследник вчера сбежал ко мне.

Эйрик подошёл ближе.

— Как он?

— Лучше. Но ему нужен покой. И вода. И меньше дыма.

— Дым в доме всегда, — сказал он.

— Значит, пусть лежит ближе к двери, когда нет сильного холода. Или хотя бы не прямо под дымом.

Тора фыркнула:

— Может, вынесем наследника в снег, раз лекарке дым не нравится?

Я посмотрела на Эйрика, не на неё.

— Я не спорю ради удовольствия. Ему трудно дышать. Дым делает хуже.

Он молчал.

Я уже ждала отказа. Или угрозы. Или привычного “осторожнее, Лив”.

Но Эйрик сказал:

— Гудрун, устроишь.

Гудрун кивнула.

Тора отвернулась так резко, что подвески на её поясе стукнули друг о друга.

По дому снова прошёл шёпот.

Я почувствовала, как меняют направление взгляды. Ещё вчера я была ведьмой у воды. Сегодня ярл приказал кипятить воду и менять место наследнику из-за моих слов.

Не доверие.

Нет.

Но начало опасного вопроса: а если она права?

После осмотра меня вернули в мой угол. Есть дали там же. Не за общим местом, не рядом с женщинами, не у огня. Отдельная деревянная миска с кашей, кусок рыбы и вода.

Миску поставила молодая женщина с веснушками не Аста — другая, светловолосая, круглолицая. Она старалась не касаться моих пальцев.

Я посмотрела на кашу.

Горячая.

Густая.

Настоящая еда.

— Спасибо, — сказала я.

Женщина вздрогнула, будто я прокляла её.

— Мне велели.

— Всё равно спасибо.

Она не ответила и ушла почти бегом.

Я ела медленно. Ложки не было, только деревянная щепка вроде ложки, неудобная и грубая. Каша пахла дымом. Рыба была солёная до слёз. Но после холодной лепёшки и ночи без сна это казалось почти пиром.

Почти.

Потому что сидела я отдельно.

Как заразная.

Как нечистая.

Как та, к кому можно прийти за спасением, но нельзя сесть рядом.

Я смотрела на людей у очага. Женщины пряли, переговаривались, дети дрались за кусок хлеба, старик чинил ремень, воин зевал, прислонившись к стене. Жизнь шла. Неловкая, грубая, дымная.

И в этой жизни мне не было места.

Пока.

Слово появилось само.

Пока.

Я доела кашу и поставила миску рядом.

В этот момент у очага вскрикнули.

Я подняла голову.

Та самая молодая женщина, что приносила мне еду, держала руку прижатой к груди. Между пальцами текла кровь. На полу валялся нож, рядом — рыба, которую она чистила.

Порез был глубокий. Не смертельный, но неприятный. Кровь шла быстро, тёмная, по ладони к запястью.

Я вскочила.

— Прижмите тканью!

Женщина отшатнулась.

— Не подходи!

— У тебя глубокий порез.

— Не трогай меня!

Я остановилась в двух шагах.

Люди повернулись. Тора тоже. Гудрун прищурилась.

— Дай посмотреть, — сказала я спокойнее. — Нужно промыть и перевязать.

Женщина замотала головой. Глаза у неё были круглые от ужаса.

— Лучше гной, чем ведьмин след.

Слова ударили резко.

Не потому что я не ждала.

А потому что в этот раз я уже знала: если она откажется, рука может воспалиться. Если воспалится — будет боль, жар, гной. Может, потеряет пальцы. Может, умрёт, если инфекция пойдёт дальше.

И все равно она боялась меня больше, чем этого.

Я медленно опустила руки.

В доме снова стало тихо.

А кровь капала на пол между нами.

Тёмная. Горячая. Живая.

И я поняла: Хальвдан был только началом.

Настоящая борьба за этот дом начнётся не у постели наследника.

А вот здесь — у очага, где люди скорее сгниют, чем поверят женщине, которую вчера хотели утопить.

Девушку звали Сольвейг.

Я узнала это не сразу. Сначала она была просто той, кто порезал руку и смотрел на меня так, будто я сама вложила нож ей в ладонь. Потом Гудрун рявкнула:

— Сольвейг, перестань трясти рукой! Кровью весь пол зальёшь.