— Ты сказала, будет…

— Я не говорила, что будет легко. Я вообще не люблю обещать.

— Я тебя ненавижу!

— Отлично. Значит, живой.

Я промывала рану, снова и снова. Вода мутнела. Ткань пачкалась. Тора стояла рядом, сжав губы. Но не мешала. Только один раз подала мне сухой чистый кусок льна раньше, чем я попросила.

Я коротко взглянула на неё.

— Спасибо.

— Не болтай. Работай.

Даже это уже было сотрудничество.

Когда основная грязь вышла, я осторожно осмотрела края. Глубоко, но не до кости. Сухожилия, кажется, целы, раз пальцы шевелятся. Нужно оставить дренаж? В таких условиях — хотя бы не закрывать намертво. Мёд тонким слоем, чистая повязка, менять часто, смотреть жар. Антибиотиков нет. Нормальной антисептики нет. А значит — молиться всем, кто не занят, как я сказала Торе ночью.

— Мёд, — попросила я.

Гудрун принесла маленькую чашку.

— Мало.

— Тогда не тратьте на плохое пиво.

Она посмотрела на меня.

— Твой язык однажды отрежут.

— Надеюсь, после того, как мне выдадут нормальные инструменты.

— Какие ещё инструменты?

Я кивнула на нож.

— Тоньше. Чище. Щипцы. Иглы. То, чем можно работать, а не пытать.

Коль, кузнец, сидевший у дальней стены, поднял голову.

Он до этого молчал, но теперь его глаза стали внимательнее.

— Щипцы для ведьмы? — спросил кто-то из молодых мужчин.

— Для ваших гнойных рук, — сказала я. — Но если хотите, можете продолжать приносить мне мясницкие ножи и героизм.

Бьёрн снова усмехнулся.

Сигурд к тому времени уже не сопротивлялся. Лежал бледный, мокрый от пота, но сознание не потерял. Я перевязала руку не слишком туго, проверила пальцы.

— Шевели.

Он пошевелил.

— Ещё раз.

— Я не ребёнок.

— Все вы не дети, пока не надо пить воду, лежать и не трогать повязку.

Сигурд бросил на меня злой взгляд.

— Я могу держать меч.

— Сегодня ты можешь держать чашу с водой. Это твой подвиг.

Бьёрн хлопнул его по здоровому плечу.

— Слышал? Новый подвиг. Расскажем скальду.

Кетиль, сидевший у стены, не открывая глаз, сказал:

— Я уже слушаю.

Сигурд застонал:

— Только не песню.

— Поздно, — ответил Кетиль. — “О воине, что бился с тряпкой и проиграл”.

В доме засмеялись.

На этот раз смех был другим.

Не над ведьмой.

Над своим.

Сигурд покраснел, но не от страха. От злости и смущения. Значит, будет жить. Или хотя бы очень постарается, чтобы доказать, что не боится тряпки.

Я села назад на пятки. Только теперь поняла, что у меня дрожат руки.

Бьёрн заметил.

— Устала?

— Нет. Просто радуюсь.

— Чему?

— Что никто пока не умер от чистой воды.

Он коротко кивнул. Не улыбнулся уже.

— Ты сказала, может быть жар.

— Да. Нужно смотреть. Если станет горячим, если рука распухнет, если появятся красные полосы вверх по руке — сразу ко мне.

— Красные полосы?

— Плохой знак.

Бьёрн запомнил. Я увидела, как он запомнил.

Вот с такими людьми можно работать: не обязательно верить, главное — слушать.

Сигурд вдруг сказал тише:

— Орм говорил, нельзя к тебе идти.

Я подняла голову.

В доме как будто стало холоднее.

Бьёрн медленно повернулся к нему.

— Что?

Сигурд сглотнул. Видимо, понял, что сказал лишнее.

— Ничего.

— Говори, — сказал Бьёрн.

Сигурд посмотрел на меня, потом на Бьёрна.

— Орм сказал, если рука сгниёт, все увидят, что ведьма приносит беду. Сказал, пусть гниёт. Так будет лучше.

Молчание стало тяжёлым.

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомый холод.

Орм.

Имя я уже слышала. Аста боялась его. В голосах за стеной я не узнала говоривших, но теперь вокруг Хальвдана, Лив, Асгейра, Хравна и Орма начинала складываться грязная, липкая сеть.

Бьёрн больше не смеялся.

— Когда он это сказал?

— Вчера. После песни.

— При ком?

Сигурд отвёл глаза.

— Были люди.

— Кто?

— Не помню.

Бьёрн наклонился ближе. Его голос стал ниже.

— Вспомнишь.

Сигурд побледнел.

Я неожиданно почувствовала к нему жалость. Он был глупым, упрямым, перепуганным мальчишкой в теле воина. И кто-то уже пытался использовать его гниющую руку как доказательство против меня.

— Сейчас не трясите его, — сказала я. — Он и так еле сидит.

Бьёрн посмотрел на меня.

— Ты защищаешь его?

— Я защищаю свою повязку. Если он упадёт, придётся начинать заново.

— Врёшь.

— Плохо?

— Средне.

Он выпрямился.

У входа стоял Эйрик.

Я не знала, когда он вошёл. Снова. У него был талант появляться в те моменты, когда правда только начинала выглядывать из-под шкуры.

Он смотрел не на меня.

На Сигурда.

— Орм сказал это?

Сигурд попытался подняться. Бьёрн удержал.

— Ярл…

— Да или нет?

— Да.

Эйрик ничего не сказал.

И это было страшнее крика.

Он перевёл взгляд на Бьёрна.

— Найди Орма.

Бьёрн кивнул.

Потом Эйрик посмотрел на меня. На мои мокрые руки, на испачканную ткань, на рану Сигурда, на миску с мутной водой.

— Он будет жить?

Я устало выдохнула.

— Если будет слушать.

— Он будет.

Сигурд хотел возразить, но Бьёрн положил ему руку на плечо.

— Будет.

Эйрик кивнул.

— Гудрун даст тебе место для работы.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Не здесь, у очага. Отдельно. Чтобы раненые не лежали среди еды и детей.

Гудрун резко подняла голову.

— Ярл…

— Малое помещение рядом с кладовой.

— Там ткани.

— Перенесёшь.

Она смотрела на него так, будто он предложил сжечь половину дома.

Потом посмотрела на меня.

— Если ты испортишь мои ткани, я пожалею, что вода тебя не взяла.

— Запишу в правила.

Эйрик уже собирался уходить, но я сказала:

— Мне нужны инструменты.

Он остановился.

— Какие?

— Тонкий нож. Щипцы. Иглы. Чистая металлическая чаша, если возможно. И человек, который умеет делать железо тоньше, чем ваша гордость.

Коль у стены хмыкнул.

Гудрун закрыла глаза.

Бьёрн впервые улыбнулся по-настоящему.

Эйрик посмотрел на кузнеца.

— Коль.

Тот поднялся.

— Я слышал.

— Сделаешь.

— Если ведьма объяснит, что ей надо.

— Лекарка, — поправил Хальвдан.

Все повернулись.

Мальчик проснулся и смотрел на нас с ложа. Бледный, сонный, но упрямый.

— Она лекарка, — повторил он тише.

В доме никто не засмеялся.

Даже Кетиль молчал.

Эйрик посмотрел на сына. Потом на меня.

— Значит, объяснишь кузнецу, лекарка.

Слово прозвучало без тепла.

Но при всех.

И я вдруг поняла, что этот день изменил больше, чем казалось. Я всё ещё была пленницей. Всё ещё чужой. Всё ещё под угрозой тинга и воды.

Но теперь ко мне привели воина.

Теперь Бьёрн услышал Орма.

Теперь Хальвдан назвал меня лекаркой.

А Эйрик не поправил.

Я опустила взгляд на свои руки — в крови, воде и гное.

Чужие руки.

Мои руки.

И впервые с момента ледяной бухты подумала: возможно, этим рукам здесь всё-таки найдётся место.

Даже если за это место придётся драться с целым домом.

Место для работы оказалось кладовой.

Разумеется.

В этом доме всё важное начиналось с кладовой, ключей и недовольного лица Гудрун.

Она привела меня туда после полудня, когда Сигурд наконец перестал делать вид, что у него не болит рука, и уснул на лавке под присмотром Бьёрна. Хальвдан пил воду, кашлял и смотрел на меня с видом заговорщика. Сольвейг демонстративно шевелила пальцами перевязанной руки всякий раз, когда рядом проходила Тора.

А я думала только об одном: если ко мне теперь будут приводить раненых, я не могу каждый раз устраивать операционную посреди каши, детей и рыбных костей.