— Отец будет злиться?
— Очень. Но сначала он будет рад, что ты не заболела.
— А потом?
— Потом будет злиться.
Она чуть улыбнулась и всё-таки опустила голову на свернутую шерсть.
Аста укрыла её краем плаща. Движение было такое осторожное, почти материнское, что у меня больно сжалось в груди.
Аста заметила мой взгляд.
— Что?
— Ничего. Ты хорошо справляешься.
Она опустила глаза.
— Трэли хорошо справляются, когда боятся.
— Нет. Люди хорошо справляются, когда выбирают не бросить других.
Она долго молчала.
Потом тихо спросила:
— Тебя правда будут судить?
Я посмотрела на дверь.
На стражника за ней.
На камни у порога.
— Да.
— Но ярл не даст…
Она не закончила.
И правильно.
Потому что я уже слышала это слишком много раз.
Ярл не даст.
Ярл защитит.
Ярл решит.
Ярл скажет.
А потом ярл стоял перед толпой и говорил не “нет”, а “позже”.
Позже суд.
Позже страх.
Позже вода.
Смерть с отсрочкой всё равно смерть.
— Мне нужно проверить Хальвдана, — сказала я.
Гудрун резко подняла голову.
— Он спит.
— Я посмотрю и уйду.
— Эйрик велел…
— Эйрик много чего велел.
— Вара.
В её голосе было предупреждение.
Я остановилась.
— Я не к ребёнку лезу. Я лекарка. В доме болезнь среди детей. Я должна его проверить.
Гудрун сжала губы.
— Я пойду с тобой.
— Конечно. А за нами стражник, ещё Бьёрн, и пусть Хравн с факелом, чтобы полная процессия.
— Не язви. Я устала.
— Я тоже.
Мы посмотрели друг на друга.
И обе промолчали.
Потому что усталость не делает нас мягче. Она только убирает лишние слова.
Хальвдан не спал.
Он сидел на лавке, завернувшись в мех, и смотрел в огонь. Рядом действительно стоял Бьёрн — огромный, хмурый, с видом человека, которому поручили удержать море в чашке.
Увидев меня, Хальвдан сразу встал.
— Нельзя, — сказала я.
Он замер.
— Я не болен.
— Пока. И я хочу, чтобы так осталось.
Я подошла, села рядом, коснулась его лба. Нормальный. Чуть усталый, но без жара. Горло чистое. Дыхание ровное. Кашель слабее.
Хорошо.
Хотя это слово сегодня звучало почти неприлично.
— Ты уходишь? — спросил он.
Я замерла.
Бьёрн очень внимательно посмотрел в огонь.
Гудрун сделала вид, что поправляет мех на другой лавке.
— Кто тебе сказал? — спросила я.
— Никто. Просто все говорят так, будто тебя уже нет.
Господи.
Этот ребёнок был слишком маленьким, чтобы так слышать взрослых.
— Я пока здесь.
— Это не ответ.
Да. Весь в отца.
Я вздохнула.
— Хальвдан…
— Тинг — это где решают, кого убить?
Бьёрн тихо выругался.
Гудрун резко сказала:
— Кто сказал тебе это слово?
— Все.
Конечно.
Дети слышат всё. Особенно то, что взрослые стараются прятать плохо.
Я убрала руку с его лба и сложила пальцы на коленях.
— Тинг — это место, где люди говорят перед всеми.
— О тебе?
— Да.
— Хравн будет говорить, что ты ведьма?
— Скорее всего.
— А отец скажет, что нет?
Вот оно.
Маленький вопрос.
Простой.
Такой простой, что от него хотелось закрыть лицо руками.
Я посмотрела на Эйрика.
Он стоял у входа.
Не знаю, когда пришёл. Может, услышал всё. Может, только последнее. На плечах тёмный плащ, волосы влажные от снега, лицо уставшее, каменное.
Хальвдан повернулся к нему.
— Отец?
Эйрик подошёл ближе.
— Я не дам им причинить Варе вред.
Я закрыла глаза.
Нет.
Не это.
Хальвдан тоже услышал.
Дети умеют слышать не сказанное.
— Но ты скажешь, что она не ведьма? — спросил он.
Эйрик молчал ровно один вдох.
Но этого хватило.
Мне хватило.
Хальвдану тоже.
— Я скажу правду, — ответил Эйрик.
Мальчик сжал край меха.
— Правда — что она лекарка.
— Да.
— Тогда скажи сейчас.
Тишина у очага стала такой плотной, что даже Бьёрн перестал дышать громко.
Эйрик посмотрел на сына.
— Не всё решается словом у очага.
— Ты ярл.
— Именно поэтому.
Хальвдан нахмурился.
Он не понял.
И понял.
Одновременно.
Я встала.
— С ним всё нормально. Пусть пьёт тёплую воду. И не выходит к больным детям.
— Вара, — сказал Эйрик.
Я прошла мимо.
Он сделал шаг за мной.
— Нам нужно говорить.
— Нет.
— Нужно.
— Вам. Не мне.
— Вара.
В этот раз в голосе не было приказа.
И от этого стало хуже.
Я вышла в боковой проход. Там было холоднее, чем у очага. Дым почти не доходил, и пахло мокрым деревом. За нами никто не пошёл. Даже Гудрун осталась с Хальвданом.
Эйрик остановился напротив.
Слишком близко для равнодушия.
Слишком далеко для той ночи за ширмой.
— Я не мог отказать Хравну сразу, — сказал он.
Вот так.
Без начала.
Без мягкости.
По-ярловски.
Я усмехнулась.
— Конечно.
— Если бы я сказал “нет”, толпа решила бы, что я закрываю тебе рот своим желанием.
— А разве нет?
Он напрягся.
— Нет.
— Интересно. Со стороны было похоже.
— Со стороны люди видели камни, мёртвого ребёнка и женщину, вокруг которой уже слишком много крови. Если бы я запретил тинг, Хравн получил бы больше. Он сказал бы: ярл боится суда. Ярл прячет ведьму. Ярл ставит свою постель выше детей дома.
— Постель?
Слово вышло тихо.
Опасно тихо.
Эйрик понял ошибку сразу.
— Не мои слова.
— Но слова, с которыми вы считались.
— Я должен считаться со словами, которые могут расколоть дом.
— А со мной?
Он замолчал.
Я рассмеялась.
Плохо. Без радости.
— Вот оно. Всегда вот оно. Дом. Люди. Политика. Хакон. Хравн. Асгейр. Толпа. Сын. Союз. Зима. Запасы. И где-то там, между грязной водой и камнями у двери, я. Удобно переложенная на потом.
— Неправда.
— Правда.
— Я выиграл тебе время.
— Вы снова отложили мою смерть.
Он вздрогнул.
Едва заметно.
Но я увидела.
— Я не позволю им убить тебя, — сказал он.
— Вы уже позволили им вести меня к воде однажды.
Слова ударили и меня тоже.
Потому что я не хотела возвращаться туда.
Но мы и не уходили оттуда на самом деле.
Ледяная бухта всё время стояла между нами. Просто иногда её закрывал дым очага, раненые, дети, поцелуй, его рука рядом с моей.
Эйрик опустил глаза.
— Да.
Одно слово.
Не защита.
Не спор.
Не “ты не понимаешь”.
Да.
Я вдруг почувствовала, как усталость уходит из тела, оставляя после себя пустоту. Пустота хуже злости. В ней легче принимать решения.
— И теперь вы хотите, чтобы я поверила: второй раз вы успеете остановить?
— Я хочу, чтобы ты дала мне время.
— Они тоже хотят времени. Хравн. Асгейр. Хакон. Каждый просит подождать, пока меня удобнее будет убить.
— Ты думаешь, я один из них?
— Я думаю, ты всё ещё ярл раньше, чем человек.
Он долго смотрел на меня.
— Да.
Второе “да”.
Сегодня он, кажется, решил быть честным до конца.
Как жаль, что честность иногда режет глубже лжи.
— Но я пытаюсь стать человеком там, где всю жизнь был только ярлом, — сказал он. — Это медленно. Плохо. С ошибками. Но я пытаюсь.
Я отвернулась.
Потому что хотела поверить.
И именно поэтому нельзя было.
— А я не хочу быть учебной раной, на которой вы учитесь.
Он закрыл глаза.
На миг.
Потом кивнул.
— Что ты хочешь?
Я посмотрела на него.
Сказать?
Правда?
Хорошо.
— Чтобы ты сказал “нет”. Не завтра. Не на тинге. Не после того, как посчитаешь, кто на чьей стороне. Сейчас. Мне. Что моей смерти не будет обсуждать толпа.
Он молчал.
