Вот и всё.

Не нужно было больше ничего.

Ни объяснений. Ни политики. Ни красивых слов о времени.

Молчание и было ответом.

Я кивнула.

— Понятно.

— Вара…

— Нет. Вот теперь нет.

Я прошла мимо него.

Он не остановил.

И это было правильно.

И больно.

В лечебной кладовой стало теплее, но мне казалось, что внутри всё замёрзло.

Аста поднялась, как только я вошла.

— Что он сказал?

— Много.

— А главное?

Я сняла с полки маленький мешочек Лив. Тот самый, с травами, костяной иглой, руной и запахом чужой жизни. Положила на стол. Потом достала чистую ткань. Нож. Небольшой свёрток трав. Сухой хлеб, который кто-то оставил для меня, но я так и не съела.

Аста побледнела.

— Нет.

— Да.

— Вара…

— Я не останусь ждать, пока они решат, можно ли меня снова топить.

— Ты не дойдёшь далеко. Снег. Стража. Люди Асгейра у причала.

— Значит, не через причал.

Она сжала руки.

— Есть старая тропа. За сушильнями. Ею раньше таскали рыбу к малому берегу. Сейчас там почти никто не ходит — скользко. Если пройти до каменного выступа, можно спуститься ниже. Там лодки Свейна иногда ставят на переворот.

Я посмотрела на неё.

— Ты только что сказала мне путь.

— Я знаю.

— Почему?

Она вскинула глаза.

В них было столько страха, что мне стало стыдно за вопрос.

— Потому что ты дала мне имя, когда все звали просто “девка”. Потому что Руна сейчас спит живая. Потому что Хельга пьёт. Потому что если они завтра поведут тебя к воде, я ничего не смогу сделать.

— Аста…

— Не говори, что мне нельзя. Я и так всё время живу там, где нельзя.

Я не нашла ответа.

Дверь тихо открылась.

Я резко схватилась за нож.

Но это была Сигрун.

Она вошла, закрыла за собой дверь и посмотрела на свёртки на столе.

— Хорошо, — сказала она. — Наконец-то у тебя появилась разумная мысль.

Аста выдохнула.

— Ты знала?

— Я видела лицо ярла. Потом твоё. После такого женщины либо плачут, либо точат нож, либо бегут. Ты не из тех, кто долго плачет.

— Очень лестно.

— Я не для лести пришла.

Сигрун подошла к столу, взяла мой свёрток, развязала и начала перекладывать вещи.

— Это лишнее. Это мокнет. Хлеб завернуть иначе. Нож держать не в мешке, а у пояса. Травы возьми только те, что не пахнут сильно. Собаке легче взять след по запаху.

— Сколль?

— Сколль тебя не выдаст. Если его не пустят по приказу.

— Утешила.

— Я старалась.

Она говорила сухо, быстро, будто собирала не побег, а корзину в дорогу.

— Руна не пойдёт, — сказала я.

— Конечно не пойдёт. Коль сдерёт с нас кожу.

— Ты тоже не должна.

— Я свободная женщина. Мне иногда можно делать глупости самой.

— Сигрун.

Она подняла взгляд.

— Лив однажды просила меня прийти к камню. Я не пришла. Не заставляй меня второй раз сидеть у огня и слушать, как кого-то ведут умирать.

Это заткнуло мне рот.

Мы молча собирали вещи.

Мешочек Лив. Нож. Ткань. Травы. Немного хлеба. Кусок сыра. Маленькая кожаная фляга с водой. Нить. Игла. Кремень, который принесла Сигрун. Тёмный плащ Асты.

Каждая вещь на столе становилась не просто вещью.

Шагом от дома.

И с каждым шагом мне становилось тяжелее.

Потому что за стеной дышали дети.

Хельга попросит воды ночью. Младенец снова может перестать сосать. Торлейв ещё слаб. Мужчина с шеей жив, но рана может открыться. Хальвдан будет искать меня утром.

Хальвдан.

Как будто мысль позвала его.

Дверь открылась снова.

На пороге стоял он.

Один.

В шерстяном плаще, босиком, с деревянным ножом в руке.

— Ты уходишь, — сказал он.

Не спросил.

Сказал.

Аста закрыла рот ладонью. Сигрун отвернулась к полке с таким видом, будто ей срочно понадобилось проверить травы.

Я медленно опустилась перед ним на корточки.

— Тебе нельзя ходить босиком.

— Не говори про ноги.

Да, точно сын Эйрика.

Я сглотнула.

— Кто тебя пустил?

— Никто.

— Бьёрн?

— Заснул сидя. Немного.

Сигрун тихо пробормотала:

— Железная Рука, говорили они.

Я не засмеялась.

Не смогла.

Хальвдан смотрел на свёрток на столе.

— Ты сказала, что придёшь.

— Я пришла.

— Не так.

— Хальвдан…

— Если ты уйдёшь, они скажут, что ты виновата.

— Если я останусь, они могут решить, что я виновата.

— Отец не даст.

Я закрыла глаза.

Вот опять.

Отец не даст.

Все дети должны иметь право в это верить.

И всё же.

— Твой отец ярл, — сказала я тихо. — У него много людей. Много долгов. Много врагов. Иногда он не может сказать то, что должен.

— Может.

— Не всегда.

— Тогда пусть научится.

У меня дрогнули губы.

Смешно.

Грустно.

Очень больно.

— Ты умнее всех нас.

— Не уходи.

Вот теперь он стал ребёнком.

Голос сломался на последнем слове.

Я протянула руку, но остановилась.

— Можно? — спросила я.

Он сам шагнул ближе и уткнулся лбом мне в плечо.

Я обняла его.

Осторожно.

Крепче, чем собиралась.

От него пахло дымом, шерстью и детским сном. Живой. Тёплый. Доверчивый настолько, что это было почти жестоко.

— Я не хочу умирать, — сказала я ему в волосы. — И не хочу, чтобы ты видел, как меня снова поведут к воде.

Он молчал.

Потом прошептал:

— Я видел маму, когда её несли.

Я застыла.

Аста тихо всхлипнула.

— Все думали, я спал, — сказал Хальвдан. — Но я видел. Она была белая. И отец был белый. Только живой. Я не хочу ещё раз.

Господи.

Я прижала его к себе сильнее.

— Я тоже.

— Тогда останься.

Вот в этом и была ловушка.

Не в Эйрике.

Не в ключе.

Не в лечебной кладовой.

В маленьких руках, которые держали меня так, будто я могла быть ответом на смерть его матери.

Я не была.

Я не могла.

Я не должна была становиться новой потерей для ребёнка, который ещё старую не пережил.

Но если останусь и умру — стану.

Если уйду — тоже.

Несправедливость иногда не выбирает сторону. Просто кладёт нож в обе руки.

Я отстранилась и посмотрела ему в лицо.

— Я попробую не исчезнуть.

— Это не обещание.

— Нет.

— Дай настоящее.

Я молчала.

Потому что не могла.

Хальвдан понял.

В его глазах что-то погасло. Не доверие. Хуже — детская уверенность, что взрослый может защитить правду, если очень захочет.

Он отступил.

— Тогда я пойду с тобой.

— Нет.

— Я наследник.

— Вот именно.

— Я прикажу.

— А я не послушаюсь.

Он вскинул подбородок.

— Ты всегда не слушаешься.

— Плохая привычка. Не перенимай.

Сигрун подошла к нему сзади.

— Малой, если ты пойдёшь, Вара не уйдёт. Она потащит тебя обратно, даже если за ней будут гнаться все люди Хравна. Хочешь её поймать — иди босиком по снегу.

Хальвдан посмотрел на неё с ненавистью.

Сигрун выдержала.

— Да, я плохая. Потом расскажешь отцу.

Он снова повернулся ко мне.

— Ты вернёшься?

Я хотела солгать.

Очень.

— Если смогу.

Он кивнул.

Так серьёзно, что это было хуже слёз.

Потом снял с пояса маленький деревянный нож и протянул мне.

— Возьми.

— Нет, Хальвдан.

— Возьми. Я всё равно не умею им драться.

— Тебе отец дал.

— А ты сказала, что нож не лечит. Значит, мне пока не нужен.

Я не выдержала.

Взяла.

Деревянная рукоять была тёплая от его ладони.

— Спасибо.

Он шагнул назад.

— Если отец спросит, я скажу, что не видел.

— Не надо лгать.

— Тогда не спрашивай меня.

И ушёл.

Так же тихо, как пришёл.

Мы стояли молча.

Потом Аста вытерла лицо рукавом.

— Ночью, когда сменят стражу. Перед рассветом хуже всего бодрствуют.