Я медленно выдохнула.

— Это хорошо.

— Я знаю.

Да. Скромности у нас в доме никто не преподавал.

После Торы пришла Гудрун.

С едой, которую я не просила, и с лицом человека, который уже решил, что я съем хотя бы часть, даже если придётся держать мне нос.

— Ешь.

— Я не хочу.

— Я не спрашивала.

— У нас сегодня все такие заботливые, что страшно.

— На тинге голодная женщина говорит как раненая кошка. Тебе надо говорить как нож.

Она поставила передо мной хлеб, сыр и горячую похлёбку.

Я взяла ложку.

Гудрун осталась стоять.

— Что?

— Ешь.

— Вы будете смотреть?

— Да.

Пришлось есть.

Первые ложки шли через силу. Потом тело вдруг вспомнило, что оно не только боится, но и живёт. Горячее упало в желудок тяжёлым комком, но руки перестали дрожать чуть меньше.

Гудрун села.

— На тинге не смотри только на Эйрика.

Я подняла глаза.

— Я и не собиралась.

— Собиралась. Когда страшно, люди ищут того, кто может защитить.

— Я не…

— Не спорь. Слушай.

Я замолчала.

— Смотреть надо на тех, чьих детей ты спасла. На женщин. На Олава тоже, если сможешь. Его сын умер, но он видел твои руки. Не смотри долго на Хравна. Он умеет делать так, что спор становится его дорогой.

— А на Хакона?

— Как на гостя. Не как на судью. Он не имеет права решать твою жизнь здесь, но хочет, чтобы все забыли об этом.

— На Ингрид?

Гудрун чуть прищурилась.

— А вот на неё смотри, когда будешь говорить о выборе.

— Почему?

— Потому что она поймёт. И если поймёт, возможно, не даст отцу сделать из тебя удобную жертву.

Это было неожиданно.

И неприятно разумно.

— Вы ей доверяете?

— Нет.

— Тогда почему?

— Я не доверяю зиме. Но всё равно знаю, когда снег держит след.

Я решила не уточнять. Иногда Гудрун говорила почти как Свейн, только суше.

Она продолжила:

— Не говори “в моём мире”.

— Даже если очень хочется?

— Особенно тогда. Для людей это будет признание, что ты не отсюда.

— Я и так не отсюда.

— Но жить хочешь здесь.

Я замерла с ложкой в руке.

Гудрун заметила.

— Или нет?

Я не ответила.

Потому что сама не знала.

Вчера я хотела уйти. Сегодня лечила Арни. Завтра меня будут судить. Дом бросал в меня камни, держал у двери стражу, называл ведьмой, но внутри него лежали дети, которых я не могла бросить. Хальвдан. Аста. Руна. Даже Тора со своими травами и Гудрун с ключами.

Жить здесь — звучало как признание поражения.

Уйти — как ампутация без обезболивания.

— На тинге не молчи слишком долго, — сказала Гудрун мягче. — Люди думают, что молчание — вина. Но и не говори всё сразу. Твоё слово должно идти как вода в сухое горло. Маленькими глотками.

Я усмехнулась.

— Вы уже используете мои методы против меня.

— Учусь у лучших.

— Это был комплимент?

— Не привыкай.

К полудню Арни очнулся.

Ненадолго.

В кладовой были я, Тора, Эйрик, Бьёрн, Гудрун и Свейн. Так, как я требовала.

Арни открыл глаза, увидел Эйрика и попытался подняться.

— Лежать, — сказала я.

Он послушался.

Хороший пациент. Почти мёртвый, но умный.

— Кто ударил тебя? — спросил Эйрик.

Арни облизнул потрескавшиеся губы.

Я дала ему воды.

— Не видел, — хрипло сказал он. — Сзади.

— Почему ты был у малого берега?

Он закрыл глаза.

— Шёл… к Свейну. Сказать.

Свейн наклонился ближе.

— Что сказать, мальчик?

— Красная ткань… не с корабля. Её подбросили.

В кладовой стало холоднее.

— Кто? — спросил Эйрик.

— Видел… как Орм говорил с Хравном. До стычки. Потом… после боя… у мёртвого нашли ткань. Я понял… не его. Хотел сказать. Потом удар.

— Ты видел ткань у Хравна? — спросила я.

Арни повернул голову ко мне.

— Раньше. Давно. После смерти Рагнхильд. Я был мальчишкой. Носил дрова к дому годи. Он прятал красный свёрток в ящик под идолом. Руки были… в пятнах.

— Кровь? — спросил Бьёрн.

— Не знаю. Тёмное.

Тора побледнела.

Эйрик стоял неподвижно.

Так неподвижно, что мне стало страшно.

— Почему молчал? — спросил он.

Арни зажмурился.

— Я был трэллем тогда. У Кетиля. Потом Свейн выкупил меня в море. Кто слушает мальчишку, который носит дрова? А когда Лив кричала о красной ткани… я испугался. Потом её забрали.

Лив.

Имя легло между нами.

Я почувствовала, как внутри дрогнула чужая память. Будто кто-то в темноте услышал, что его наконец назвали.

— Отдыхай, — сказала я.

— Тинг… — прошептал Арни.

— Доживи до него сначала.

Он слабо усмехнулся.

— Ты грубая.

— Поэтому мои пациенты боятся умереть. Я их потом достану.

Свейн хмыкнул.

Арни снова провалился.

Эйрик вышел первым.

Не сказав ни слова.

Бьёрн — за ним.

Гудрун задержалась на пороге.

— Теперь Хравн будет опаснее.

— Потому что у нас есть свидетель?

— Потому что у него есть причина сделать так, чтобы свидетель не договорил.

Она ушла.

Я осталась с Торой и Арни.

Старая знахарка смотрела на раненого так, будто видела не его, а годы, которые сама прожила неправильно.

— Ты знала, — сказала я.

Она не ответила.

— Не всё. Но знала, что с Рагнхильд было не так.

Тора села.

Очень медленно.

— Я знала, что её смерть пахла неправильно.

— И молчала.

— Да.

Третье честное “да” за день.

Я устала от честности. От неё почему-то болело сильнее, чем от лжи.

— Почему?

— Потому что я дала ей отвар. Слабый. От боли. Такой давали многим женщинам. А потом ей стало хуже. Если бы я сказала, что запах изменился, люди спросили бы: почему ты не остановила? Почему не поняла? Почему дала первую чашу? Я боялась, что её смерть повесят на мои руки.

Я смотрела на неё.

Внутри поднималась злость.

Но рядом лежал Арни. В доме дышали дети. Завтра мне нужна была Тора живая, говорящая и не разбитая собственной виной.

— А Лив? — спросила я.

Тора закрыла глаза.

— Лив пришла ко мне. Спросила про горький корень. Про красную ткань. Я велела ей молчать, пока не будет доказательств. Она не послушала.

— И её повели к воде.

— Да.

— Вы понимаете, что это не делает вас невиновной?

Она открыла глаза.

В них не было оправдания.

— Понимаю.

Я отвернулась.

Потому что если бы смотрела дальше, сказала бы что-то такое, после чего завтра мы обе проиграли бы тинг.

— Тогда завтра скажете правду.

— Если Хравн спросит.

— Нет, Тора. Если не спросит — тоже.

Она долго молчала.

Потом кивнула.

— Хорошо.

Это слово прозвучало так тихо, что его легко было бы не услышать.

Но я услышала.

К вечеру дом готовился к тингу.

Не как к празднику.

Как к похоронам, где покойник ещё не выбран окончательно.

Мужчины точили слова и ножи. Женщины шептались у очага. Хальвдана держали подальше от меня, но я видела его один раз: он стоял у прохода, бледный, серьёзный, с пустым поясом без деревянного ножа.

Я коснулась рукояти у себя под плащом.

Он заметил.

И чуть кивнул.

Очень маленький кивок.

Я едва не расплакалась.

Ингрид подошла ко мне перед самым закатом.

Я сидела у окна, если эту дырку с натянутой кожей можно было назвать окном, и проверяла повязки, которые могла взять с собой. Зачем на тинг повязки? Не знаю. Наверное, профессиональная деформация. На публичный суд как на вызов: вода, ткань, руки свободны.

— Ты будешь говорить? — спросила Ингрид.

— Если дадут.

— Дадут. Иначе Эйрик потеряет лицо.

— Приятно знать, что мой голос теперь часть его лица.

Она села напротив.

Без разрешения. Как женщина, привыкшая к своему месту даже там, где оно ещё не закреплено.

— Мой отец считает, что завтра тебя нужно изгнать.