Но теперь не все.

Йорунн, бледная, но живая, сидела у порога своего дома, завернув новорождённую девочку в шерстяную ткань. Увидев меня, она чуть подняла руку.

Я кивнула в ответ.

Эйнар рядом тоже кивнул.

Неловко. Смущённо. Но при всех.

В поселении это было не меньше лекарства.

— Смотри под ноги, — сказал Бьёрн.

— Спасибо, мама.

Он хмыкнул.

— С таким языком ты до зимы не доживёшь.

— Мне уже несколько раз обещали смерть. Начинаю привыкать.

— Не привыкай. Смерть любит, когда её ждут.

После этого он замолчал.

Хорошо сказал, зараза.

Кузница стояла ближе к краю поселения, у каменной площадки, где снег, наверное, таял раньше всего. Уже издалека был слышен стук молота. Ровный. Тяжёлый. Как сердце, которое не интересуется чужими страхами.

Внутри было жарко.

Не как у очага в доме — дымно и тесно. Здесь жар был честный. Огонь, уголь, раскалённое железо, меха, камень, пот. Искры взлетали к чёрным балкам и гасли в воздухе. На стенах висели клещи, молоты, ножи, подковы, крючья, полосы железа. Всё грубое, тяжёлое, нужное.

Коль Ингварссон даже не повернулся сразу.

Широкая спина. Короткая тёмная борода. Руки в ожогах. Ногти чёрные, будто грязь въелась в них с рождения. От него пахло железом, углём и потом.

Он ударил молотом ещё три раза.

Только потом опустил железо в воду.

Шипение заполнило кузницу белым паром.

— Ярл, — сказал Коль.

Не поклонился. Только кивнул.

Эйрик кивнул в ответ.

— Лекарке нужны инструменты.

Коль наконец посмотрел на меня.

Медленно.

Сверху вниз.

Без страха. Без интереса. С раздражением человека, которому принесли треснувший горшок и требуют сделать из него меч.

— Ведьмам тоже железо нужно?

— Особенно ведьмам, — сказала я. — Как иначе резать чужую глупость?

Бьёрн за моей спиной кашлянул.

Эйрик ничего не сказал.

Коль не улыбнулся.

— Я не люблю шуток в кузнице.

— Тогда у нас с вами сложное начало.

Он вытер руки о кожаный передник.

— Что надо?

Я достала кусок угля и плоскую дощечку, которую выпросила у Гудрун. Рисовать я умела примерно как раненая ворона, но выбора не было.

— Тонкие щипцы. Вот такие. Чтобы доставать занозы, куски железа, грязь из раны. Не как ваши клещи для подковы. Маленькие.

Коль посмотрел на кривой рисунок.

— Это не щипцы. Это ножки комара.

— Значит, сделайте комара из железа.

— Железо ломается, если сделать слишком тонко.

— Тогда не слишком тонко. Но тоньше, чем у вас принято пугать раненых.

Он посмотрел на Эйрика.

— Она всегда так говорит?

— Чаще хуже, — ответил Эйрик.

Спасибо за поддержку.

— Ещё, — продолжила я. — Маленький нож. Не боевой. Не для рыбы. Для ран. С удобной ручкой, чтобы не скользил. Лезвие тонкое.

— Нож не для боя — плохой нож.

— Нож для боя в ране — плохой лекарь.

Бьёрн тихо сказал:

— Она тебя сделала.

Коль бросил на него такой взгляд, что даже Бьёрн поднял руки.

Я нарисовала крючок.

— Это зачем?

— Подцепить край ткани, кожу, иногда вытащить то, что застряло.

— Кожу?

— Иногда.

Коль посмотрел на меня уже иначе.

— Ты людей чинишь или разбираешь?

— Сначала одно, потом другое, если они плохо себя ведут.

— И иглы, — сказала я быстро, пока он не передумал. — Тонкие. Лучше несколько. С ушком. Чтобы шить.

— Рубахи?

— Людей.

В кузнице стало тише.

Даже огонь будто хрустнул громче.

Коль медленно повернул голову к Эйрику.

— Ты привёл ко мне женщину, которая хочет шить людей.

— Я привёл лекарку, которая спасла моего сына, Сигурда, Йорунн и её ребёнка.

Слова прозвучали ровно.

Но каждое легло как удар молота.

Коль снова посмотрел на меня.

— Людей не шьют.

— Людей ещё как шьют. Когда они рвутся.

Где-то за стойкой тихо фыркнули.

Я резко повернулась.

Из тени у стены выглядывала девочка.

Тонкая, угловатая, лет тринадцати. Волосы тёмно-русые, собраны небрежно. Щёки испачканы сажей. Руки тоже. Глаза внимательные, слишком серьёзные для ребёнка.

Руна.

Я поняла сразу.

Коль тоже понял, что я её заметила, и лицо его стало жёстче.

— В дом, — сказал он.

Девочка не двинулась.

— Я меха держала.

— Теперь не держишь.

— Я не мешаю.

— Руна.

Одно слово. Сухое, тяжёлое.

Она сжала губы и шагнула назад, но не ушла. Просто спряталась хуже.

Я решила сделать вид, что не вижу.

— Ещё нужна металлическая чаша, — сказала я. — Маленькая. Без трещин. Чтобы кипятить инструменты.

Коль нахмурился.

— Кипятить железо?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы убить невидимую грязь.

Руна тут же высунулась:

— Огонь убивает её лучше воды?

Коль резко повернулся.

— Руна!

Но я уже посмотрела на девочку.

— Иногда. Если можно огнём — лучше огнём. Если нельзя — кипятком.

— А если грязь внутри раны?

— Тогда надо открыть, промыть, убрать гной.

— Как у Сигурда?

— Да.

Коль шагнул между нами.

— Она не будет слушать это.

— Она уже слушает, — сказала я.

— Значит, перестанет.

Вот он. Главный страх. Не я. Не ведьмовство даже. Его дочь, которая слишком внимательно смотрит на кровь, воду и железо.

Я подняла руки.

— Я не пришла за ученицей.

— И не получишь.

— Я пришла за щипцами.

— Щипцы не боятся воды, песен и Хравна, — сказал Коль. — Девочки боятся.

Из-за стены тихо прозвучал голос Руны:

— Я не боюсь крови.

Коль закрыл глаза.

Бьёрн неожиданно усмехнулся.

— Твоя.

— Замолчи, — сказал Коль.

Я посмотрела на его правую руку.

Он держал её чуть в стороне, будто не хотел опираться на большой палец. Под ногтем темнела полоска. Кожа вокруг была красной.

— Покажите руку, — сказала я.

Коль сразу убрал её за спину.

— Нет.

— Заноза?

— Железо.

— Давно?

— Не твоё дело.

— Покажите, и я объясню, зачем нужны щипцы.

— На моей руке?

— На вашей гордости.

Бьёрн кашлянул снова. В этот раз он явно смеялся.

Эйрик молчал, но смотрел внимательно.

Коль не хотел. Это было видно. Очень не хотел дать ведьме свою руку при ярле, дочери и Бьёрне. Но палец уже болел. И, что важнее, он был ремесленником. А ремесленники, даже упрямые, любят понимать, как вещь работает.

Он протянул руку.

Большую. Тяжёлую. Обожжённую. С мозолями такими твёрдыми, что мой бывший преподаватель по анатомии заплакал бы от восторга.

Под ногтем действительно сидел тонкий кусок железа.

— Болит? — спросила я.

— Нет.

— Все мужчины в этом доме родились с одной и той же ложью?

Руна тихо сказала из-за стойки:

— Вчера он ругался.

Коль рявкнул:

— В дом!

Она не ушла.

Я попросила воду. Кипяток был в кузнице всегда. И огонь. Это место мне нравилось всё больше. Я вымыла руки, попросила прокалить тонкий край маленького ножа, который уже лежал у Коля на столе.

Он смотрел мрачно.

— Если отрежешь палец…

— Скажу, что так и было.

Руна снова фыркнула.

Коль уже даже не обернулся. Видимо, понял, что дочь сегодня проиграла послушанию.

Я работала осторожно. Кожа у него была грубая, но вокруг занозы воспалённая. Пришлось поддеть край ногтя, вытащить тонкую чёрную полоску железа. Коль не издал ни звука. Только челюсть сжал так, что на виске дрогнула жилка.

— Вот, — сказала я, показывая ему крошечный осколок. — Если оставить, начнёт гноиться. Потом палец распухнет. Потом вы не сможете держать молот. Потом будете ругаться, что ведьма испортила кузницу своим взглядом.

Коль смотрел на железку на моей ладони.

Потом на свой палец.

Потом на рисунок щипцов.

— Щипцы должны сходиться ровно, — сказал он.

Я выдохнула.

— Да.

— Концы тонкие, но не мягкие.