Нормально, Варя.

Просто очередной ад. Только с парусом.

— Ты, — сказала я ближайшему мужчине. — Дави ему на шею. Сильно. Не отпускай, даже если орёт.

— Он мой брат…

— Тогда тем более не отпускай.

Я опустилась к воину с животом. Пальцы сами проверяли: сознание, дыхание, кровь, цвет кожи. Рана плохая. Очень плохая. Глубоко. Кровь тёмная, много. Живот жёсткий под рукой.

Он посмотрел на меня.

Молодой. Совсем молодой.

— Лив?

Я застыла на долю секунды.

— Вара.

— Мне холодно.

Смертельно плохая фраза.

Я сняла с плеча край чужого плаща, накрыла его.

— Как зовут?

— Кнут.

— Кнут, смотри на меня. Дыши.

— Я умру?

Вокруг кричали. Кто-то падал. Бьёрн уже забрал мужчину с шеей. Эйрик помогал выносить раненого с перебитой ногой. Тора поднялась на борт, увидела Кнута и замерла на полшага.

Я всё поняла по её лицу.

Его можно было держать. Греть. Давить. Молиться. Но спасти здесь, этими руками, без операционной, без крови, без хирурга — нет.

За моей спиной застонал другой. Тот, у кого была шея. Кровь била сильнее.

Там ещё можно.

Вот оно.

Выбор, который в учебниках называют сортировкой, а в жизни — маленьким убийством, если не научиться дышать.

Я наклонилась к Кнуту.

— Я сейчас вернусь.

Он схватил меня за рукав.

Слабее, чем должен был.

— Не уходи.

Я не хотела уходить.

Господи, как же я не хотела.

— Тора, — сказала я хрипло. — С ним. Тёплое. Вода по капле, если сможет. Не давайте ему одному.

Тора посмотрела мне в глаза.

Поняла.

Не спорила.

Я вырвала рукав из пальцев Кнута и бросилась к раненому с шеей.

— Дави! — крикнула я его брату. — Я сказала дави, а не гладь!

— Он захлёбывается!

— Повернуть голову. Не отпускать.

Кровь была повсюду. Снег падал на палубу, таял в красных разводах. Люди скользили. Кто-то молился. Кто-то ругался. Свейн стоял у борта и коротко командовал, кого первым снять с корабля.

— Море не любит гордых, — сказал он мужчине, который пытался встать с пробитым плечом. — Лежи, пока лекарка не укусила.

— Я не кусаю, — бросила я.

— Зря. Иногда помогает.

Я почти не слышала себя.

Раненых выносили в большой дом.

Я шла между ними, как по коридору из криков.

— Этот первый. Шея. На лавку. Давить, пока не скажу.

— Этот к очагу, но не в дым. Ногу не трогать, пока я не посмотрю.

— Этот может ждать. Да, может, потому что орёт громко.

— Кто молчит? Почему молчит? Проверь дыхание!

— Воды! Чистой! Нет, не этой, господи, я же сказала кипячёной!

Гудрун не спрашивала дважды. Это спасало.

Она командовала домом, как поле боя. Женщины рвали ткань. Аста носила воду. Сигрун держала плечи воину, который пытался ударить меня, когда я промывала рану. Бьёрн прижимал кровоточащую шею так крепко, что у мужчины синели губы, и отпускал только по моему слову.

Эйрик стоял не в стороне.

Это я заметила краем сознания.

Он таскал раненых. Держал того, кто бился от боли. Отдал свой пояс на жгут. Один раз я сунула ему окровавленную ткань и сказала:

— Давить сюда.

Он не спросил зачем.

Просто давил.

Асгейр тоже помогал. Громко, заметно, красиво. Успокаивал мужчин, поднимал тех, кого видели все, бросал быстрые слова у очага. Люди слышали его. Благодарили. Смотрели.

Я это отметила где-то далеко.

Потом забыла.

Потому что мужчина с шеей начал захлёбываться.

— На бок!

— Он умрёт? — крикнул его брат.

— Если будешь орать мне в ухо — возможно оба!

Я прочистила рот, прижала ткань, нашла место, где кровь шла сильнее. Давление. Повязка. Ещё ткань. Не идеально. Далеко не идеально. Но кровь замедлилась.

— Держать, — сказала Бьёрну. — Не снимать. Если промокнет — сверху ещё. Не убирать старое.

Он кивнул.

Следующий.

Нога.

Перелом закрытый? Нет. Кость белела в рваной ране. Мужчина выл, пока Сигрун держала его плечи, а Бьёрн — бедро. Я промыла, остановила кровь, приказала сделать шину из досок.

— Я потеряю ногу? — спросил он.

— Если будешь дёргаться — я потеряю терпение.

— Это хуже?

— Спроси у Сигурда.

Где-то за спиной Сигурд, который всё-таки приплёлся помогать, сказал:

— Хуже.

Кто-то хрипло рассмеялся.

Смех оборвался на новом крике.

Следующий.

Плечо. Стрела или копьё? Обломок уже вынули — плохо. Кровь умеренная. Повезло. Промыть, мёд, повязка.

Следующий.

Голова. Рассечение, кровь страшная, но поверхностная. Оставить после давления.

Следующий.

Мальчишка лет семнадцати. Губы серые. Дыхание короткое. Рана в боку. Не так глубоко, как у Кнута, но опасно. Можно попробовать.

— Его сюда.

— А Кнут? — крикнул кто-то.

Я не повернулась.

Не могла.

— Тора с ним.

— Ты обещала вернуться!

Голос был не Кнута.

Другого.

Я обернулась.

У двери стоял высокий молодой воин, весь в крови, но, кажется, не своей. Лицо перекошено. Глаза бешеные.

— Он мой брат!

— Я знаю.

— Тогда иди к нему!

Я посмотрела на мальчишку перед собой. На его грудь, которая поднималась всё слабее.

Потом на угол, где Тора сидела рядом с Кнутом. Она держала его за руку. Губы её двигались. Не знаю, молитва это была или просто слова, чтобы он не уходил в тишину.

Кнут уже не смотрел на меня.

Я всё поняла.

И всё равно сказала:

— Я не могу.

Брат Кнута шагнул ко мне.

— Ведьма.

Эйрик оказался между нами раньше, чем я успела отступить.

— Назад, Хрольв.

— Она бросила его!

— Назад.

— Он звал её!

У меня внутри что-то порвалось.

Но руки продолжали работать.

Прижать. Проверить дыхание. Поднять плечо. Не дать захлебнуться. Ткань. Вода. Давление.

Я слышала, как Хрольв кричит за спиной. Как Эйрик говорит ему что-то низко. Как Гудрун велит увести детей. Как Кетиль где-то тихо произносит имя Кнута, будто уже вплетает его в память.

А я спасала другого.

Потому что могла.

Потому что Кнута — нет.

Время исчезло.

Осталась работа.

Я мыла, давила, перевязывала, командовала. Ругалась. Просила. Угрожала. Однажды ударила ладонью по лицу мужчину, который начал отключаться, и сказала:

— Не смей. Я ещё не закончила.

Он открыл глаза.

Бьёрн потом сказал:

— Даже смерть испугалась.

Я ответила:

— Пусть привыкает.

Но голос был уже не мой.

Когда всё наконец стало тише, в доме лежали живые.

Семеро.

Семь мужчин, которые могли умереть и пока не умерли.

Один — Кнут — лежал у дальней стены, накрытый шерстью. Хрольв сидел рядом, сгорбившись, и держал его руку под тканью, будто брат ещё мог ответить.

Тора сидела с другой стороны.

Старая, неподвижная.

Она подняла на меня глаза.

И не сказала ничего.

Вот это было тяжелее обвинения.

Я посмотрела на свои руки.

Они были красные до локтей.

Чужие руки.

Мои руки.

Руки, которые выбрали.

— Вара, — сказал Эйрик.

Я не ответила.

— Сядь.

— Нужно проверить шею.

— Бьёрн держит.

— Ногу.

— Сигрун держит.

— Мальчишку с боком…

— Дышит.

Я повернулась к нему.

Он стоял рядом. В крови. Не своей, кажется. На лице — та же каменная собранность. Только глаза выдавали усталость.

— Сядь, — повторил он.

— Если я сяду, меня вырвет.

— Тогда выйдем.

Я хотела сказать, что сама.

Не вышло.

Просто пошла к двери.

Снег снаружи уже ложился настоящим слоем. Воздух ударил холодом так резко, что я согнулась у стены и меня вырвало.

Долго.

Пусто.

Горько.

Руки дрожали. Колени тоже. Я упёрлась ладонью в мокрое бревно и пыталась вдохнуть, но перед глазами всё ещё был Кнут. Его пальцы на моём рукаве. “Не уходи”.

Я ушла.

Потому что должна была.