— Отец, — сказала она, — ваши люди умеют держать щит.

Хакон нахмурился.

— Ты приказываешь мне?

— Нет. Напоминаю, зачем вы привезли союз.

Вот это было красиво.

Я бы даже хлопнула, если бы руки не были заняты наследником, кровью и попыткой не упасть.

Эйрик посмотрел на меня.

Не как на пленницу.

Не как на вещь.

И не так, как смотрел раньше, когда хотел сказать “останься” вместо “пожалуйста”.

— Я должен идти.

— Знаю.

— Хальвдан…

— Останется со мной, Торой, Гудрун, Астой, Руной, Ингрид и половиной женщин дома. Чтобы его здесь кто-то тронул, сначала придётся пережить нас всех. Я бы не ставила на чужаков.

Гудрун сухо сказала:

— Разумно.

Аста кивнула, хотя была белая как снег.

Руна прижала к груди миску с водой и выглядела так, будто готова утопить в ней любого, кто подойдёт к Хальвдану без разрешения.

Ингрид просто сказала:

— Я останусь у двери.

Хакон резко повернулся.

— Ингрид.

— Я не умею биться мечом. Зато умею видеть, кто входит в комнату.

Эйрик встретился с ней взглядом.

— Спасибо.

Она ответила не сразу.

— Не за вас.

— Я понял.

Он посмотрел на меня ещё раз.

Слишком коротко.

Слишком долго.

— Можно? — спросил он тихо.

Я не поняла.

Потом поняла.

Он спрашивал не разрешение уйти.

Разрешение коснуться сына.

У меня что-то болезненно сжалось в груди.

— Можно.

Эйрик подошёл к лавке, опустился на одно колено и осторожно коснулся волос Хальвдана. Мальчик не проснулся, но повернул лицо к его руке.

— Я вернусь, — сказал Эйрик.

Хальвдан прошептал сквозь сон:

— Не верь дяде.

Эйрик закрыл глаза.

На один вдох.

— Не верю.

Потом поднялся и вышел.

Дом будто выдохнул за ним.

И сразу же вбежал первый раненый.

Нет, не первый за ночь.

Первый из новой волны.

Его внесли двое мужчин Хакона. Молодой, широкоплечий, с чужим узором на щите и стрелой под ребром. На лице — удивление. Такое бывает у людей, которые ещё минуту назад думали, что смерть случается с другими.

— Сюда! — сказала я. — На стол. Не на Хальвдана, ради всех богов, которых вы сегодня уже достаточно мучили.

Мужчины растерялись.

— Он наш, — сказал один.

— Поздравляю. Теперь он мой. Кладите.

Ингрид перевела отцу взглядом что-то короткое и жёсткое. Хакон сжал губы, но кивнул своим людям.

Парня положили на стол.

Я разрезала ткань вокруг раны.

Плохо.

Стрела вошла сбоку, не очень глубоко, но кровь шла активно. Не фонтаном. Значит, шанс есть. Пока есть.

— Аста, ткань. Руна, свет ближе. Ингрид, держите его плечо. Если дёрнется — давите вниз.

— Я? — спросила Ингрид.

— Вы же хотели видеть правду до того, как мужчины её перескажут? Вот правда. Она скользкая и орёт.

Парень заорал как раз вовремя.

Ингрид побледнела, но руки не убрала.

Хорошо.

Я работала быстро.

Вынуть. Давление. Промыть. Мёд по краю. Повязка. Не идеально. Не операционная. Не стерильность. Но лучше, чем умереть на снегу с красивой стрелой в боку.

Едва мы закончили, принесли второго.

Потом третьего.

Потом сразу четырёх.

Дом перестал быть домом.

Он стал приёмным отделением без стен, без лекарств, без света и с очень плохим отношением к санитарии.

— Туда лёгких! — кричала я. — Кто может сидеть — сидит! Кто орёт — пока жив, пусть подождёт! Кто не дышит — сюда! Нет, не этого, он просто громкий! Того, серого!

Мужчина с разрубленным плечом пытался доказать, что он ещё может биться.

— Можешь, — сказала я. — Особенно если хочешь умереть красиво и бесполезно через десять шагов. Сядь.

— Я воин!

— А я злая женщина с иглой. Угадай, кто страшнее рядом с твоей раной.

Он сел.

Бьёрн был бы горд.

Если бы не был там, где сейчас сходились щиты.

Снаружи грохотали удары. Время от времени дверь распахивалась, и в дом врывался холод, дым, снег и куски чужой войны. Я перестала понимать, кто наш, кто хаконов, кто враг. Кровь у всех одинаковая. Боль тоже. Только ругань разная.

Хравна я не видела.

Это было плохо.

Человек, которого не видно в хаосе, редко делает что-то полезное.

— Где Хравн? — спросила я у Гудрун, когда та принесла новую чашу воды.

— Под стражей был у дальней кладовой.

— Был?

— Был.

— Гудрун.

Она посмотрела на меня.

— Я пошлю Сигрун.

— Не одну.

— Думаешь, она послушает?

— Нет. Поэтому и говорю.

Гудрун крикнула кому-то у двери. Я не услышала кому. Потому что в этот момент на лавке рядом начал захлёбываться парень с дымом в лёгких.

— На бок! Быстро!

Аста уже была там.

Руна подала ткань.

Ингрид держала чашу.

Они двигались без моих лишних слов.

Я вдруг поняла это в середине крови, криков и дыма.

Они знали.

Не всё. Не как я. Не так, как фельдшер, который слишком много раз держал чужое дыхание на руках.

Но они уже знали достаточно.

Не давать грязную ткань.

Не поить залпом.

Не тащить к огню замёрзшего.

Не вырывать стрелу.

Не трогать ожог снегом.

Не мешать тому, кто пытается спасти.

Это была моя система.

Кривая, слабая, собранная из шерсти, злости и отчаяния.

Но она работала.

Дом учился жить иначе.

— Вара! — крикнула Руна.

Я повернулась.

Хальвдан приподнялся на локте.

— Нет, нет, нет. Лежать.

— Сколль, — сказал он.

Я сначала не поняла.

Потом услышала вой.

Не боевой лай.

Другой.

Больной.

Из-за двери вбежал Сколль.

На боку у него раскрылась рана, кровь тёмной полосой стекала по шерсти. Он сделал три шага и рухнул у лавки Хальвдана.

Мальчик попытался встать.

— Лежать! — сказала я так резко, что он замер. — Сколля сюда. Нет, не на стол, там человек. На шкуру. Аста!

— Я держу раненого!

— Тогда Руна!

Коль, который только что вошёл с охапкой щепок для огня, увидел дочь рядом с окровавленным псом и застонал:

— Да что ж такое…

— Не мешай, — сказала Руна.

И он, невероятно, не стал.

Сколль дышал тяжело. Рана была на боку, длинная, но, кажется, неглубокая. Кожа разошлась, шерсть мешала. Нужна чистка, давление, возможно, шить. Я умела шить людей. Собак — теоретически тоже кожа и мясо, но характер хуже.

— Кто его порезал? — спросила я.

Сколль тихо зарычал.

— Понятно. Лично ответит позже.

Хальвдан смотрел на него с ужасом.

— Он умрёт?

Я посмотрела на мальчика.

И вдруг поняла: если скажу “не знаю”, он сломается. Не потому что пёс важнее людей. Потому что Сколль прыгнул на Орма ради него. Потому что ребёнок уже видел слишком много смертей за одну ночь.

— Не сегодня, — сказала я.

Очень уверенно.

Надеюсь, богам было стыдно вмешиваться после такого.

Мы промывали Сколля вдвоём с Руной. Пёс рычал, но терпел. Когда я наложила первые стежки, он попытался встать, и Хальвдан слабым голосом сказал:

— Лежать.

Пёс лёг.

Я посмотрела на него.

— Серьёзно? Меня ты не слушаешь, а его — да?

Хальвдан впервые за ночь улыбнулся почти по-настоящему.

Маленькая победа.

Я держалась за неё ровно три вдоха.

Потом дверь распахнулась, и внесли Бьёрна.

Если раньше дом был шумным, то теперь он стал немым.

Бьёрн Железная Рука лежал на щите.

Огромный, тяжёлый, весь в крови. На животе — тёмная дыра, зажатая чужой рукой. Лицо серое, губы сжаты, но глаза открыты.

— Не смей, — сказала я ещё до того, как он заговорил.

Он попытался усмехнуться.

— Я ещё… ничего…

— Вот и продолжай.

Эйрик вошёл следом.

В крови.

Не весь его, не знаю. Меч в руке. Лицо страшное.

— Вара.

— На стол.

— Там…

— Снять того. Он перевязан. Быстро!

Люди задвигались.

Бьёрна переложили на стол.