Ингрид весь день говорила с Хаконом. Тихо. Долго. Не у всех на виду. К вечеру Хакон вышел из дома с лицом человека, который проиграл спор собственной дочери и ещё не решил, гордиться этим или злиться.

Он подошёл к Эйрику.

— Мои корабли оставят зерно.

Эйрик посмотрел на него.

— В обмен?

— В обмен на будущие переговоры. Не брак. Не сейчас. Переговоры.

Ингрид стояла у двери, руки сложены перед собой, подбородок поднят. Она не смотрела на меня, но я знала: это её победа.

Не мягкая.

Не женская, как сказали бы некоторые мужчины.

Просто победа.

Гудрун, услышав про зерно, впервые за весь день закрыла глаза.

— Значит, старики доживут до весны, — сказала она.

Никто не ответил.

Потому что после такой ночи даже хорошая новость звучала как рана, которая ещё не начала болеть.

Я дождалась, когда солнце опустится за скалы.

Не потому что стало легче.

Потому что обещала себе: когда все доживут до вечера, пойду к кургану.

Теперь вечер пришёл.

И страшнее всего было не то, что я могла найти там путь домой.

А то, что часть меня хотела не идти.

Я стояла у лечебной кладовой и смотрела на ключи в ладони. Один — от кладовой. Второй — от малого сундука. Железо нагрелось от кожи. Чужой мир оставил в моей руке вполне настоящий вес.

— Ты всё-таки идёшь, — сказала Тора за спиной.

Я не обернулась.

— Да.

— Одна?

— Хотела.

— Глупо.

— Знаю.

— Но пойдёшь одна?

— Наверное.

Она подошла ближе, опираясь на палку.

— Возьми хотя бы нож.

— У меня есть.

— И плащ.

— Есть.

— И разум.

Я посмотрела на неё.

— А вот с этим сложнее.

Тора фыркнула.

— Да уж.

Она протянула мне маленький мешочек.

— Что это?

— Травы. Если опять начнёшь падать, нюхни. Если станет хуже — не нюхай.

— Очень точная инструкция.

— Я старая, а не писец.

Я взяла мешочек.

— Спасибо.

Тора замолчала.

Потом сказала:

— Если увидишь Лив… скажи ей, что я была трусихой.

— Она знает.

Старая знахарка сжала губы.

— И что жалею.

— Это тоже знает.

— Ты теперь говоришь за мёртвых?

— Нет. Просто иногда живые слышат слишком поздно.

Тора кивнула.

Медленно.

— Тогда иди.

У дверей меня догнала Аста.

Конечно.

— Я с тобой.

— Нет.

— Да.

— Аста.

Она смотрела упрямо.

Так, как смотрят люди, которые только начали понимать, что слово “нет” можно не только слышать, но и говорить.

— Если это дорога домой, ты не должна идти одна.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя лицо такое. Как у человека, который уже прощается, но ещё не сказал.

Я отвернулась.

Плохая привычка — заводить рядом людей, которые слишком хорошо тебя видят.

— Я вернусь.

— Это обещание?

Я помолчала.

— Я постараюсь.

Аста покачала головой.

— Ненавижу твои честные ответы.

— Я тоже.

За стеной фыркнул Сколль.

Мы обе повернулись.

Пёс стоял у прохода.

Перевязанный, хромой, злой. Руна держала его за ошейник двумя руками и явно проигрывала.

— Он хочет идти, — сказала она.

— Он ранен.

Сколль сделал шаг.

Руна поехала следом по полу.

— Я вижу.

— Нет, — сказала я псу.

Он посмотрел на меня.

Потом на дверь.

Потом снова на меня.

Очень выразительно.

— У меня сегодня все пациенты нарушают режим, — сказала я.

Руна отпустила ошейник.

— Он не даст тебе пропасть.

— А ты?

— Я останусь. Хальвдан проснётся и спросит, где ты.

Вот это ударило точно.

Я присела перед Руной.

— Скажешь ему, что я пошла проверить одну старую вещь.

— А если он спросит, вернёшься ли?

— Скажешь, что я очень стараюсь не врать детям.

Руна нахмурилась.

— Это плохой ответ.

— Знаю.

Она вдруг обняла меня.

Быстро.

Крепко.

Потом убежала, будто сама испугалась.

Аста вытерла глаза рукавом.

— Я всё равно иду.

— Конечно.

Мы вышли втроём.

Я, Аста и хромой пёс, которому никто не объяснил, что героизм противопоказан после швов.

Снег к вечеру стал плотнее. Небо было низким, серо-синим. Фьорд лежал внизу тёмный, с чёрным остовом сгоревшего корабля на камнях. Над Волчьим домом поднимался дым — обычный, очажный. После всего, что горело ночью, этот дым казался почти чудом.

Курган Храфнхильд встретил нас тишиной.

Огонь у старых камней погас. Мох почернел. Под корнями всё ещё пахло дымом, смолой и горькой травой. Камень, где Хравн пытался сжечь щель, стоял чёрный, треснувший по краю.

Я достала костяную пластину.

Она лежала в ткани, маленькая, тёплая от моей руки. Красная нить вокруг руны потемнела, но не сгорела.

Аста стояла рядом и не спрашивала.

За это я была ей благодарна.

Я положила пластину в щель под камнем.

Сначала ничего не произошло.

Просто камень.

Снег.

Ветер.

Пёс, который тихо сопел у моей ноги.

Я даже успела подумать: ну конечно. Ночь, дым, травма головы, усталость, кислородное голодание после пожара — отличный набор для видений. Может, никакой двери нет. Может, я просто женщина, которую занесло в IX век, и теперь она ищет мистику в старой кости, потому что иначе совсем страшно.

Потом красная нить светло вспыхнула.

Не огнём.

Светом.

Тихим.

Ровным.

Белым.

Как лампа в больничном коридоре.

У меня подкосились ноги.

Аста схватила меня за локоть.

— Вара?

Я не ответила.

Потому что услышала звук.

Не ветер.

Не море.

Телефон.

Короткая вибрация где-то очень далеко.

Потом голос.

Мамин.

— Варя? Господи, Варя, возьми трубку…

Я закрыла рот рукой.

Нет.

Нет, только не это.

Перед глазами поплыл не курган.

Дождь по стеклу машины.

Мокрый асфальт.

Жёлтый свет фонаря.

Мой рюкзак на сиденье.

Телефон, светящийся в темноте.

“Мама”.

Я сделала шаг вперёд.

Свет под камнем стал ярче.

И вдруг мир разделился.

Слева — север.

Снег, фьорд, дым Волчьего дома, Аста, Сколль, холод, кровь, люди, которые звали меня лекаркой.

Справа — дом.

Мой дом.

Не этот.

Настоящий.

Квартира с облупленной кружкой у раковины, запах кофе, форма скорой на стуле, голос матери, дождь, асфальт, возможность открыть кран и получить горячую воду, больницы, антибиотики, электричество, мир, где меня не ведут к воде за слова.

Я заплакала.

Беззвучно.

Аста только крепче сжала мою руку.

— Это твой мир? — прошептала она.

Я кивнула.

— Он зовёт?

— Да.

— Ты можешь уйти?

Я смотрела на свет.

Белый, ровный, невозможный.

Костяная пластина дрожала в щели. На ней проступали линии — не руны, не буквы. Или и то и другое. Я не умела читать, но смысл пришёл сам, как чужая память Лив:

“Когда старая кровь будет названа, а новая — выбрана, дверь услышит женщину без рода”.

Женщину без рода.

Меня.

Нет.

Уже не только.

Вара из Волчьего дома.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— Вот теперь поздно, — прошептала я.

Аста испуганно посмотрела на меня.

— Что?

— Раньше надо было открываться. Когда меня били. Когда связывали. Когда я спала в холодной пристройке. Когда я хотела домой так сильно, что готова была идти по снегу босиком.

— А теперь?

Я посмотрела вниз.

На Волчий дом.

В окне большого зала дрожал свет очага. Там Хальвдан мог проснуться и спросить, вернулась ли я. Там Гудрун считала зерно. Руна держала Сколля за режим. Тора ворчала над травами. Ингрид спорила с Хаконом. Бьёрн наверняка пытался встать. Эйрик…

Эйрик.

Он не пошёл за мной.

Не остановил.

Не спросил, можно ли рядом.

Потому что понял: этот путь должен быть моим.