Но она говорила о людях.

О кораблях.

О зиме.

О крови, которая может пролиться из-за одного неправильного выбора.

— Эйрик не принадлежит себе, — сказала Ингрид тише. — Его брак — не чувство. Это мост между фьордами. Если ты разрушишь мост, кровь прольётся не только твоя.

Я резко посмотрела на неё.

— Я ничего не разрушала.

— Разрушения редко начинаются с намерения.

— Я не просила попадать сюда.

— Никто из нас не просит родиться там, где нас используют.

Фраза была слишком спокойной.

И слишком точной.

Я отвернулась к полке, чтобы поправить свёрток ткани. Руки сами нашли работу, потому что иначе можно было сказать лишнее.

— Вы думаете, я хочу занять ваше место?

— Нет.

Я замерла.

Ингрид продолжила:

— Ты не хочешь моего места. В этом ты опаснее.

— Почему?

— Потому что человек, который хочет место, понимает правила. Его можно купить, напугать, выдать замуж, выгнать, посадить ниже по лавке. А ты хочешь не места.

— А чего?

— Выбора.

Слово ударило сильнее, чем я ожидала.

Выбор.

Я хотела домой. Хотела жить. Хотела не быть Лив. Хотела не принадлежать Эйрику, Хакону, Хравну, дому, страху, благодарности, вине.

А ещё хотела, чтобы Хальвдан не кашлял ночью. Чтобы Йорунн с девочкой жили. Чтобы Сольвейг не боялась перевязки. Чтобы Аста не вздрагивала от каждого мужского шага. Чтобы Эйрик говорил с сыном.

Слишком много хотела для женщины, у которой даже тело не своё.

— Вы говорите так, будто выбор — это преступление, — сказала я.

— В нашем мире? Часто да.

Дверь кладовой приоткрылась.

— Вара?

Хальвдан.

Я обернулась.

Он стоял в проходе, закутанный в шерстяной плащ. Бледный, но уже крепче, чем неделю назад. За его спиной маячила Гудрун с таким лицом, будто мальчик опять сбежал, но она решила не устраивать сцену при гостях.

— Тебе нельзя бегать по дому, — сказала я автоматически.

— Я не бегал. Я шёл быстро.

— О, прекрасная юридическая тонкость.

Он не понял, но, кажется, уловил тон и чуть улыбнулся.

Потом заметил Ингрид.

И сразу выпрямился.

— Ингрид Хрёрексдоттир, — сказала она мягко. — Мы виделись вчера.

— Я помню.

Он говорил вежливо. Слишком вежливо для ребёнка. Голос отца в маленьком теле.

Ингрид присела перед ним, но не слишком низко. Так, чтобы признать его возраст, но не унизить его наследника.

Умно.

— Как ты себя чувствуешь, Хальвдан Эйрикссон?

— Лучше.

— Лекарка хорошо заботится о тебе?

Он посмотрел на меня.

Вот в этом взгляде было всё, чего Ингрид, наверное, не хотела увидеть.

Доверие.

Простое, детское, упрямое.

— Она заставляет пить воду, — сказал он.

— Это плохо?

— Иногда. Но потом легче.

Ингрид кивнула.

— Значит, хорошая лекарка.

Хальвдан помедлил.

— Она не ведьма.

В комнате стало очень тихо.

Гудрун у двери закрыла глаза, будто опять считала до десяти.

Я не успела остановить.

Ингрид не изменилась в лице.

— Ты уверен?

— Да.

— Почему?

Он нахмурился, как будто вопрос был глупым.

— Ведьма забрала бы дыхание. А она вернула.

У меня горло сжало.

Ингрид посмотрела на него долго.

Потом сказала:

— Иногда люди, которые возвращают дыхание, всё равно приносят бурю.

Хальвдан подумал.

— Тогда надо закрыть дверь.

Я не выдержала и тихо фыркнула.

Губа заболела.

Ингрид впервые улыбнулась ему по-настоящему. Очень чуть-чуть.

— Хороший ответ.

Хальвдан подошёл ко мне и протянул маленький деревянный кубок.

— Ты сказала пить, но вода закончилась.

— И ты пришёл за ней сам?

— Гудрун сказала, если я буду кричать через весь дом, гости решат, что Волчий дом держит в наследниках козла.

Гудрун кашлянула у двери.

— Я сказала не так.

— Почти так, — серьёзно ответил он.

Я взяла кубок, налила тёплой воды, проверила пальцем.

— Маленькими глотками.

Он взял. Послушно выпил.

Ингрид смотрела на нас.

Не зло.

Вот что было хуже всего.

Если бы в её глазах была ревность, я бы разозлилась. Если бы презрение — ответила. Если бы холодная расчётливость — закрылась.

Но там мелькнула боль.

Короткая, почти невидимая.

Женщину привезли в дом, где она, возможно, должна будет стать женой ярла и хозяйкой наследника. А наследник уже тянулся не к ней. К пленнице. К женщине без рода. К той, которую её отец вчера назвал ведьмой у очага.

Хальвдан допил воду и отдал мне кубок.

— Ты придёшь потом?

— Проверить тебя? Да.

— Не как вчера. Ты ушла к раненым.

— Потому что они были ранены.

— А сегодня?

Я посмотрела на него.

— Сегодня приду.

Он кивнул. Потом повернулся к Ингрид и очень серьёзно сказал:

— Вара ругается, когда не спит. Но она добрая.

— Спасибо за подробную характеристику, — сказала я.

— Это правда.

— Иди к Гудрун, правдивый наследник.

Он ушёл.

Гудрун задержалась на пороге ровно на один взгляд. Посмотрела на Ингрид. На меня. На мальчишку на лавке. На Асту.

И закрыла дверь.

Мы остались почти одни.

Ингрид стояла неподвижно.

— Вот это, — сказала она тихо, — и есть опасность.

Я сжала кубок.

— Ребёнок?

— Его любовь.

— Не называйте это так.

— Почему? Потому что страшно?

Да.

Именно поэтому.

Я поставила кубок на полку слишком резко.

— Я его лечила.

— Нет. Ты его увидела.

Слова ударили точно.

Я хотела сказать, что это одно и то же. Что хороший медик видит пациента. Что ребёнка нельзя лечить как символ рода. Что всё это нормально.

Но здесь ничего не было нормально.

— Вы хотите, чтобы он не доверял мне? — спросила я.

— Я хочу, чтобы ты поняла: если завтра мой отец потребует убрать тебя из дома, Хальвдан заплачет. Если Эйрик откажется, люди скажут, что ведьма важнее союза. Если Эйрик согласится, мальчик снова потеряет женщину, которой поверил.

Она подошла ближе.

— Ты уже не просто лечишь, Вара. Ты меняешь тяжесть вещей. А когда меняется тяжесть вещей, рушатся мосты, браки, клятвы и иногда дома.

— Вы предлагаете мне уйти?

— Я предлагаю тебе увидеть, что уйти тоже будет выбором. Остаться — тоже. И оба могут убить.

Прекрасно.

Вот прямо то, что нужно утром после бессонной ночи с ранами, политическими угрозами и мёртвым Кнутом.

— Вы очень утешительная женщина, Ингрид.

— Меня не готовили утешать.

— Заметно.

На этот раз она улыбнулась почти тепло.

Почти.

— Я не твой враг.

— Все здесь почему-то начинают с этой фразы перед тем, как объяснить, почему мне будет больно.

— Потому что враги проще. С ними ты знаешь, куда ставить нож.

Я посмотрела на неё.

— У меня нет ножа.

— Есть ключ.

И снова взгляд к моему поясу.

К маленькому железному ключу от лечебной кладовой.

— Ключи открывают двери, — сказала Ингрид. — Но иногда они запирают крепче верёвок. Ты ведь это уже поняла?

Я не ответила.

Потому что поняла.

Потому что это место, эта кладовая, эти ткани, раненые, Хальвдан с кубком воды, Аста у стены — всё это стало не только моей защитой.

Моей цепью тоже.

Ингрид направилась к двери.

У самого порога остановилась.

— Вара.

Я подняла глаза.

— Ты думаешь, он защитит тебя от меня.

— Я так не думаю.

— Хорошо. Потому что я не та, от кого тебе нужна защита.

Она обернулась.

В её лице не было ни злости, ни жалости. Только холодная точность женщины, которую с детства учили видеть слабые места мостов.

— Кто защитит тебя от того, что ты сама начнёшь хотеть остаться?

Дверь открылась.

Ингрид вышла.

А я осталась в лечебной кладовой, среди чистой ткани, горячей воды, чужой крови и ключа на поясе.