— Только тех, кто мне нравится.

Аста прыснула и тут же зажала рот ладонью.

Мальчишка покраснел. Отлично. Значит, кровь ещё ходит.

Дверь кладовой открылась без стука.

Я подняла голову, уже готовая сказать что-нибудь Гудрун насчёт того, что лечебная кладовая — не проходной двор, но слова застряли.

Ингрид стояла на пороге.

Сегодня она была без синего плаща. В тёмно-сером платье, простом только на первый взгляд. Ткань плотная, дорогая, пояс с серебряными накладками, волосы снова уложены так аккуратно, что я почувствовала себя мокрой курицей рядом с ножом для пира.

Она оглядела кладовую.

Не меня сначала.

Комнату.

Полки с чистыми тканями. Миски. Воду у маленького очага. Ножи, которые Коль сделал только вчера вечером и которые я уже успела полюбить с осторожностью голодного человека перед хлебом. Лавку с раненым. Асту у стены. Мой ключ у пояса.

Только потом посмотрела на меня.

— Мне сказали, это твоя кладовая.

— Мне сказали, что это лечебная кладовая. Разница важная.

— Но ключ у тебя.

Я машинально коснулась пояса.

— Один из ключей.

— Всё равно.

Она вошла внутрь, и маленькая комната сразу стала теснее. Не телом. Присутствием. Некоторые люди занимают больше места, чем им положено природой. Эйрик — тишиной. Асгейр — улыбкой. Гудрун — ключами.

Ингрид занимала место будущим.

Будто уже знала, где однажды поставит свой сундук, кому велит перестелить шкуры и кто будет подавать ей воду.

Мальчишка на лавке попытался подняться.

— Лежать, — сказала я.

Он замер.

Ингрид посмотрела на него.

— Она всегда приказывает так, будто держит копьё?

Мальчишка сглотнул.

— Хуже.

— Почему хуже?

— Копьё можно увидеть раньше.

Я подняла брови.

Аста снова чуть не засмеялась.

Ингрид, кажется, оценила ответ.

— Значит, лежи. Раз тебе велели.

Он послушно лёг обратно.

Я закончила перевязку, проверила, нет ли свежей крови, заставила его выпить воды и только после этого повернулась к Ингрид полностью.

— Вам что-то нужно?

— Посмотреть.

— На раны?

— На тебя.

Очень честно.

Неудобно честно.

Я вытерла руки чистой тканью.

— Я сегодня выгляжу хуже обычного.

— Я не о лице.

Конечно, нет.

Люди вроде Ингрид редко смотрят только на лицо. Они смотрят, где ты стоишь, кто делает шаг в сторону, когда ты проходишь, кто слушает твой голос и кто злится, потому что уже вынужден слушать.

Она подошла к полке, не касаясь ничего.

— Чистая ткань отдельно. Грязная отдельно. Вода кипит. Инструменты висят выше детских рук. Раненые ждут, когда ты закончишь с предыдущим.

— Это называется порядок.

— Это называется власть.

Я хотела возразить.

И не смогла сразу.

Потому что она была права.

Порядок, который признают другие, и есть власть. Только я почему-то продолжала думать, что власть — это меч, крик, приказ и люди с щитами.

А у меня были тряпки, вода, иглы и Аста, которая уже подавала нужное раньше, чем я просила.

— Пленницы не получают ключей, — сказала Ингрид.

Вот она.

Фраза, которую я ждала.

Я посмотрела на неё.

— Значит, я плохо справляюсь с ролью пленницы.

Она чуть улыбнулась.

— Или слишком хорошо справляешься с ролью нужной женщины.

— Нужная не значит свободная.

— Не значит. Но часто опаснее свободной.

Аста у стены опустила глаза и сделала вид, что перебирает ткань. Мальчишка на лавке закрыл глаза, но я была уверена: слушает.

Ингрид это тоже понимала.

— Тебе лучше уйти, — сказала она Асте.

Аста вздрогнула.

Я сразу сказала:

— Она остаётся.

Ингрид повернула ко мне голову.

— Это приказ?

— Нет. Условие.

— Ты любишь это слово?

— С недавних пор. Очень полезное.

Мы смотрели друг на друга несколько вдохов.

Потом Ингрид кивнула.

— Пусть остаётся. Если знает цену услышанному.

Аста побледнела, но не ушла.

Мне это не понравилось. Ингрид не угрожала прямо. Не повышала голос. Но каждое её слово ложилось так, будто уже знало дорогу к чужой слабости.

— Вы пришли говорить о вчерашнем? — спросила я.

— О фразе моего отца?

— О “чистом доме без ведьм у очага”? Да. Она довольно трудно забывается.

— Отец говорит тяжело, но не всегда несправедливо.

— Удобная дочь.

Её глаза стали холоднее.

— Осторожно, Вара. Я не Хравн, чтобы ты могла выиграть спор смелостью.

— А чем с вами выигрывают?

— Обычно не выигрывают.

Я невольно хмыкнула.

— Приятно познакомиться.

Она не улыбнулась.

— Ты думаешь, мой отец приехал отнять у тебя место?

— Я не думала, что у меня есть место, которое можно отнять.

— Тогда ты глупее, чем кажешься.

Вот теперь я разозлилась.

Не сильно. Ровно настолько, чтобы не дать усталости задавить меня обратно на лавку.

— Моё место — возле тех, кто кровит, горит от жара или не может дышать. Если вашему отцу оно мешает, пусть попробует сам закрыть рану на шее грязной песней о чистом доме.

Мальчишка на лавке тихо сказал:

— Она может.

— Что? — спросила Ингрид.

— Закрыть. Рану. Не песней.

Я закрыла глаза.

— Спасибо за отзыв, но тебе надо спать.

Он тут же притворился спящим.

Плохо.

Ингрид посмотрела на него. Потом на Асту. Потом снова на меня.

— Вот об этом я говорю.

— О чём?

— Они отвечают за тебя.

— Нет. Они просто…

— Они отвечают за тебя, — повторила она. — Раненый мальчишка. Трэлль-девка. Женщины у очага. Сын ярла.

Хальвдан.

Имя не прозвучало, но в комнате стало теснее именно от него.

— Хальвдан ребёнок, — сказала я.

— Хальвдан наследник.

— Он и то и другое.

— Для тебя — да. Для дома — сначала наследник.

— Может, в этом и проблема.

Ингрид медленно подошла к маленькому очагу. Протянула руки к теплу, хотя не казалась замёрзшей.

— Меня с детства учили входить в чужие дома.

Я молчала.

Она смотрела на огонь.

— Учили, что сначала нужно узнать, где стоит хозяйка. Кто держит ключи. Кто кормит детей. Кто решает, какую чашу поставить гостю, а какую убрать от глаз. Кто может остановить ссору раньше мужчин. Кто помнит, в каком сундуке лежит лишнее зерно, и кто знает, у какой женщины муж слишком часто пьёт.

Она повернула голову ко мне.

— Мужчины думают, дом держится на их мечах. Иногда это правда. Но чаще дом держится на тех, кто знает, где вода, ткань, соль и страх.

Мне стало неприятно.

Потому что она говорила вещи, которые я уже начала понимать сама. Только у меня на это ушли кровь, грязь и почти утопление. Её учили этому с детства.

— И вас учили стать такой хозяйкой? — спросила я.

— Меня учили стать той, из-за кого дома не горят.

— Звучит красиво.

— Это не красиво. Это скучно, холодно и часто унизительно.

Она сказала это ровно.

Без жалобы.

И я вдруг увидела не соперницу в дорогом платье, не будущую жену Эйрика, не дочь Хакона. А женщину, которой с детства объясняли: твоя жизнь — мост. По тебе пойдут мужчины, товары, клятвы, угрозы. И если мост треснет, виноват будет не тот, кто слишком тяжело ступал, а дерево.

— Вы хотите замуж за Эйрика? — спросила я.

Аста едва слышно втянула воздух.

Ингрид посмотрела на меня долго.

— Ты всегда спрашиваешь прямо?

— Когда устаю — да.

— Тогда прямо: я хочу, чтобы люди моего отца не умирали из-за закрытых торговых путей. Хочу, чтобы южный берег не стал добычей тех, кто ждёт слабого союза. Хочу, чтобы моё имя что-то значило не только в песнях о свадьбе.

— Это не ответ.

— Это ответ женщины, которую готовили к власти.

Да.

И снова я не нашла, чем ударить.

Потому что если бы она сказала: “Я люблю его” — было бы проще. Если бы сказала: “Он мой” — ещё проще. Можно злиться, можно насмехаться, можно спрятаться за гордость.