Хравн стоял у Камня.

Лицо спокойное. Слишком спокойное.

— Нельзя уносить его, — сказал он. — Раненый должен говорить перед людьми, пока дух ещё не ушёл далеко.

Я даже не повернулась.

— Если его духу понадобится проводник, я вас позову.

Кто-то ахнул.

Эйрик шагнул к Хравну.

— Ещё слово — и тебя уведут под стражей.

Тинг замер.

Хравн медленно поднял глаза.

— Ты угрожаешь годи у Камня?

— Я предупреждаю человека, рядом с которым слишком часто умирают свидетели.

Вот это уже было не трещина.

Это был удар топором по старой стене.

Асгейр быстро вмешался:

— Брат, сейчас не время…

— Молчать.

Одно слово.

Асгейр замолчал.

И мне стало ясно: сегодня Эйрик больше не считает улыбки.

Он считал кровь.

Мы понесли Арни вниз.

Снег скрипел под ногами. Ветер бил в лицо. Я шла рядом с носилками, держала ладонь у его горла и считала пульс. Слишком быстрый. Слабый. Дыхание неровное, но есть. Стрела двигалась при каждом вдохе — значит, рядом грудная клетка, возможно, плевра, возможно, сосуд. Если её вытащить неправильно, он может умереть у меня под руками за несколько мгновений.

Я ненавидела этот мир.

Ненавидела отсутствие нормальных инструментов.

Ненавидела стрелы.

Ненавидела Хравна.

Ненавидела, что даже сейчас часть меня думала: если Арни умрёт, нас всех утопят в его молчании.

У входа в дом стояла Гудрун.

Она увидела стрелу и не задала ни одного вопроса.

— Кладовая?

— Да. Вода. Огонь. Тора. Чистая ткань. Ножи Коля. Мёд. И никого лишнего.

— Уже.

Она исчезла внутрь.

Волки бы у неё учились.

В кладовой было тепло, но я всё равно не могла разжать пальцы. Мы уложили Арни на лавку. Он застонал, когда древко задело край стола.

— Осторожно!

— Прости, мальчик, — буркнул Свейн.

— Он вас не слышит.

— Тогда тебе прости.

— Потом.

Тора вошла с чашей горячей воды и лицом, в котором не осталось сна.

— Стрела?

— Под ключицей. Доставать нельзя, пока не пойму глубину. Нужно обрезать древко.

Коль появился в дверях с маленькими клещами и ножом.

— Руна где? — спросила я сразу.

— Запер дома.

— Правда?

— Нет. Гудрун посадила её к больным детям и сказала, что если выйдет, будет чистить котлы до старости.

— Это может сработать.

— Я на это надеюсь.

Он подошёл к лавке.

— Держать?

— Да. Но сначала обрежь древко. Не дёрни.

Коль наклонился.

Его огромные руки вдруг стали удивительно точными. Он обхватил стрелу у самой кожи, зафиксировал, второй рукой аккуратно надрезал дерево, потом переломил так, что наконечник не сдвинулся.

Арни даже не застонал.

Это плохо.

— Он уходит? — спросил Бьёрн.

— Он устал умирать за один день. Дайте ему время.

— Это да или нет?

— Это заткнись и держи свет.

Бьёрн послушался.

Тора тихо сказала:

— Наконечник может быть нечистым.

Я посмотрела на чёрное дерево.

— Или чем-то намазанным.

— Яд?

— Возможно. Или грязь. Или просто смола, чтобы пугать.

Но Арни уже начал дрожать.

Не от холода. Его кожа стала влажной, дыхание рваным. Пульс скакал. Может, шок. Может, яд. Может, всё сразу, потому что этому миру мало одной проблемы за раз.

— Запах, — сказала Тора.

Я наклонилась ближе.

От стрелы пахло смолой.

И ещё горечью.

Слабой.

Знакомой.

У меня внутри всё похолодело.

— Тора.

Она тоже почувствовала. Лицо её стало белым.

— Чемерица, — прошептала она.

Горький корень.

Рагнхильд.

Красная ткань.

Хравн.

Я стиснула зубы.

— Если это попало в кровь, что будет?

— Сердце путается. Дыхание слабеет. Рвота. Холод.

— Отлично. Прямо праздник симптомов.

— Вара.

— Думаю.

Я думала быстро и плохо.

Нужно вынуть стрелу. Но нельзя просто тянуть. Нужно понять, зацепила ли сосуд. Если наконечник с зазубринами — вырывать обратно нельзя. Надо протолкнуть? Нет, не знаю, куда он вышел. Не вышел. Тогда расширять рану, вытаскивать по ходу, готовить давление. Если начнёт кровить — прижать. Если откроется грудь — закрыть рану воздухонепроницаемо? Чем? Жирная кожа, плотная ткань с мёдом? Боже, мне нужна операционная, хирург и хотя бы нормальный свет.

А у меня — Коль с клещами, Тора с травами и ярл, который стоит у двери и молчит так, будто сейчас переломит дом пополам.

— Эйрик, — сказала я, не глядя.

— Да.

— Если я скажу выгнать всех — выгоняешь. Если скажу держать — держишь. Если он начнёт орать — не слушаешь. Если умрёт…

Голос сорвался.

Чёрт.

Я вдохнула.

— Если умрёт, никто не трогает детей и Асту.

Он подошёл ближе.

— Он не умрёт из-за тебя.

— Не обещай то, что не контролируешь.

— Тогда скажу другое. Если он умрёт, Хравн не получит твою смерть как плату.

Я подняла на него глаза.

Вот оно.

Не “потом”.

Не “посмотрим”.

Не “я выиграю время”.

Слова были тихие, только для кладовой. Но в них впервые не было отсрочки.

Я кивнула.

— Хорошо. Тогда держите его.

Мы начали.

Я промыла кожу вокруг стрелы. Арни пришёл в себя на первом же касании и попытался выгнуться.

— Нет! Держать!

Эйрик прижал его плечи. Бьёрн — ноги. Свейн держал голову и шептал ему что-то морское, грубое, почти ласковое.

— Арни, — сказала я. — Слушай меня. Сейчас будет очень больно. Я не буду врать. Но если ты дёрнешься, умрёшь быстрее, чем успеешь пожалеть.

Он сфокусировал взгляд на мне.

— Утешила…

— Я в этом ужасна.

— Знаю…

Хорошо.

Раз шутит — ещё здесь.

Я надрезала кожу рядом с входом стрелы.

Арни закричал.

В доме за стеной кто-то тоже вскрикнул. Наверное, Аста. Или Руна. Или я сама внутри.

Кровь пошла сразу, но не фонтаном.

Хорошо.

Пока хорошо.

Коль подал клещи.

— Глубже, — сказал он.

— Вижу.

— Зазубрина.

— Вижу!

Он замолчал.

Я аккуратно раскрыла рану, нащупала наконечник, попыталась понять, как он вошёл. Зазубренный. Конечно. Потому что просто стрела была бы слишком милосердна.

— Тянуть нельзя, — сказала я.

— Что тогда? — спросил Эйрик.

— Расширю путь. Выну вместе с тканью. Давить сразу после.

— Делай.

Это было не разрешение.

Не приказ.

Просто опора.

Я работала.

Медленно.

Слишком медленно.

Арни то кричал, то хрипел. Тора давала ему отвар — чуть-чуть, только чтобы не потерял сознание слишком глубоко. Я не любила, когда он уходил. Мне нужно было знать, жив ли он. Нужно было слышать его боль, как ужасный, но честный знак.

Когда наконечник наконец вышел, весь в крови и чёрной смоле, я на миг перестала дышать.

Потом кровь хлынула.

— Ткань!

Гудрун подала раньше, чем я сказала второй раз.

Я прижала рану обеими руками.

— Бьёрн, сверху. Дави. Нет, не так, ниже. Эйрик, держи плечо. Он будет дёргаться.

Арни дёргался.

Слабел.

Снова дёргался.

Потом вдруг обмяк.

— Нет. Нет-нет-нет. Арни!

Я наклонилась к его лицу.

Дыхание было.

Слабое.

Почти незаметное.

— Тора, вода. По капле. Не в рот, если не глотает. Ждём.

— Он бледнеет, — сказал Свейн.

— Я вижу.

— Вара…

— Я вижу!

Все замолчали.

Только огонь трещал. Да кровь медленно пропитывала ткань под нашими руками.

Минуты тянулись как мокрая шерсть.

Тяжёлые.

Холодные.

Бесконечные.

Наконец кровь замедлилась.

Не остановилась полностью, но перестала забирать его так быстро.

— Повязку, — сказала я. — Плотно. Но не душить. Если начнёт хрипеть сильнее — скажете сразу.

Тора посмотрела на наконечник, лежавший в деревянной миске.

— Это не случайная стрела.

— Правда? А я думала, у нас тут лесная птица воюет.