Обезвоживание.

Жар, рвота, понос.

В голове сразу выстроился список: вода, грязная пища, общая чаша, ручей, испорченное молоко, каша, которую стояла слишком долго, контакт с другими детьми.

— Аста! — крикнула я.

Она появилась почти сразу. После вчерашней ночи у неё были тени под глазами, но двигалась она быстро.

— Тёплая вода. Кипячёная. Много. Чистую ткань. Маленькую чашу. Гудрун позови.

Женщина всхлипнула:

— Она умирает?

Я посмотрела на ребёнка.

Та дышала часто, поверхностно. Не умирала прямо сейчас. Но если продолжит терять воду — может очень быстро.

— Пока нет. Но надо поить.

— Она не пьёт.

— Будем давать по каплям.

— Тора сказала, если рвёт, не надо мучить живот.

— Тора сейчас придёт и будет спорить со мной рядом, а не через тебя.

Женщина не поняла, но вцепилась в край лавки.

Девочка застонала.

Звук был слабый. Маленький. Страшный.

Я взяла чашу с тёплой водой, которую Аста принесла так быстро, будто держала её заранее, смочила губы ребёнка, потом дала несколько капель.

Хельга сглотнула.

Хорошо.

Ещё капля.

Ещё.

Мать смотрела так, будто я вытягивала жизнь ниткой из воды.

Может, так и было.

Гудрун вошла через несколько мгновений.

— Что?

— Болезнь живота. Жар. Рвота. Понос. Нужно узнать, есть ли ещё дети с таким.

Она сразу поняла.

Не болезнь — опасность для дома.

— Сколько времени?

— У этой с ночи. Может, дольше. Спроси женщин. Кто ел то же? Кто пил из той же чаши? Кто ходил к ручью? Детей с похожим — ко мне, но не всех сразу в одну кучу. И здоровых держать дальше.

— Матери не отдадут детей.

— Я не прошу отдать. Я прошу не складывать больных и здоровых в один меховой мешок у очага.

Гудрун сжала ключи.

— Говори проще.

— Если ребёнок рвёт и пачкает всё вокруг, болезнь может перейти к другому через грязные руки, воду, чашу, ткань.

— Невидимая грязь?

— Да.

Она выругалась.

Но уже не надо мной.

Через час лечебная кладовая перестала быть кладовой.

Она стала местом, куда приносили детей.

Сначала мальчика лет пяти — красный от жара, злой, кричащий. Потом младенца, который не мог толком сосать грудь. Потом двух сестёр, обе слабые, обе с одинаковым запахом кислого молока и болезни на коже.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается старый ужас.

Дети.

Снова дети.

Взрослые могут ругаться, сопротивляться, лезть с ножами, ненавидеть тебя за мёртвых братьев. С детьми хуже. Дети просто смотрят. Или не смотрят уже, когда сил нет.

— Вода, — повторяла я. — Тёплая. Кипячёная. По капле. Не заливать. Если вырвало — немного подождать и снова.

— Она не держит! — плакала одна мать.

— Тогда меньше. Вот так. Видишь? Капля. Ещё капля.

— Но она плачет!

— Значит, силы есть. Пусть плачет.

Тора пришла ближе к полудню.

Остановилась на пороге, увидела детей на лавках, женщин у стен, Асту с чашами, Гудрун, которая распоряжалась так, будто ведёт войско, и меня — с мокрыми рукавами, волосами, прилипшими ко лбу, и руками, которые уже пахли водой, потом и страхом.

— Это мор, — сказала кто-то из женщин.

— Не говори это слово, — резко сказала Гудрун.

Но слово уже вышло.

Мор.

Оно покатилось по дому, как камень по склону.

Тора подошла к девочке Хельге, коснулась живота, лба, посмотрела на язык.

— Им нужен отвар.

— Им нужна вода, — сказала я.

— И отвар.

— Если он не усилит рвоту.

— Я не дура.

— Я этого не говорила.

— Но думала.

— У меня лицо такое.

На миг между нами мелькнуло почти привычное раздражение. Даже спасительное. Потому что спорить с Торой было легче, чем смотреть на серые губы детей.

Она достала травы.

— Эти успокоят живот. Слабо. Не крепко.

— Дашь мне посмотреть.

Она прищурилась.

— Ты опять не веришь?

— Я хочу знать, что даю детям.

Тора помолчала.

Потом протянула мне траву.

Это было больше, чем уступка.

Это было доверие, которое она ненавидела показывать.

Я понюхала. Запах терпкий, не горький, не тот, что был на красной ткани. Хорошо.

— Слабо, — повторила я.

— Я сама сказала.

— Отлично. Мы обе умеем говорить.

Тора фыркнула и пошла к очагу.

К вечеру заболели ещё трое.

Один из них был сыном рыжебородого Олава — того самого, который когда-то у бухты кричал, что ведьм надо топить. Теперь он стоял у двери моей кладовой, держа мальчика на руках, и не кричал.

Мальчик был совсем плох.

Лет четырёх. Худой, с веснушками на носу. Руки висели плетьми. Глаза закатывались, когда его клали на лавку.

— Он пил? — спросила я.

Олав сглотнул.

— Не держит.

— Сколько раз был понос?

Он отвёл взгляд.

— Много.

— С утра?

— С ночи.

Я подняла на него глаза.

— Почему принёс только сейчас?

Он вспыхнул.

— Хравн сказал, что это очищение. Что пусть выходит дурное.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Дурное сейчас выходит вместе с жизнью.

Олав дёрнулся, будто я ударила его при всех.

— Спасай, — сказал он.

Не попросил.

Приказал.

И всё равно в этом приказе было больше мольбы, чем в любом “пожалуйста”.

Я начала поить мальчика с ложечки. Капля. Ещё. Он не глотал. Я растерла ему грудь, приподняла голову, заставила мать держать его на боку, чтобы не захлебнулся, когда снова начнёт рвать.

— Руна, ткань.

Я поняла, что сказала имя, только когда девочка уже подала мне чистый лоскут.

Руна стояла у полки.

Вся в саже, как всегда, только глаза испуганные. Коль, если узнает, меня убьёт. Потом оживит и убьёт ещё раз.

— Ты откуда?

— С водой пришла.

— И осталась?

— Ты не выгнала.

Логика железная. Вся в отца.

— Руки мыла?

Она тут же показала мокрые ладони.

— Дважды.

— Молодец. Стоишь там. Подаёшь. К детям без спроса не лезешь.

Она кивнула так серьёзно, будто я дала ей меч.

Тора заметила.

Гудрун тоже.

Никто не выгнал.

Значит, всем уже было страшнее за детей, чем за правила.

К ночи дом перестал быть домом.

Он стал больницей, которая не знает, что она больница.

У очага кипела вода. Женщины меняли ткани. Матери сидели рядом с больными и шептали имена детей, как молитвы. Аста бегала между кладовой и огнём. Руна подавала чаши, считала глотки, иногда шептала: “Он выпил три. Эта — пять”. Гудрун разогнала здоровых детей в дальний угол и запретила им подходить к больным.

Они плакали.

Матери тоже.

— Нельзя разлучать, — сказала одна женщина. — Он боится.

— Лучше пусть боится и не заболеет, — ответила я.

— Ты жестокая.

— Да.

Я уже не спорила с такими словами.

Иногда жестокость — это не дать матери обнять здорового ребёнка после того, как она держала больного и не вымыла руки. Иногда жестокость — вылить чашу молока, потому что оно стояло у тепла и пахнет кисло. Иногда жестокость — сказать “нет”, когда все хотят “ещё немного”.

Хравн появился, когда первый ребёнок начал синеть.

Мальчик Олава.

Я держала его маленькую руку и считала дыхание, а оно становилось всё реже.

— Хель забирает своё, — сказал Хравн за моей спиной.

Я даже не повернулась.

— Если пришёл помогать — мой руки.

— Вода не смоет гнев богов.

— Зато смывает грязь. Уже польза.

Он подошёл ближе. Я слышала, как люди расступаются. Слышала, как шепчут. Слышала, как матери начинают плакать тише, чтобы слушать его.

— Дети болеют после того, как ведьма вошла в дом как хозяйка.

— Дети болеют после того, как кто-то дал им грязную воду или испорченную еду.

— Ты обвиняешь женщин дома?

— Я обвиняю грязь, которую никто не видит, потому что удобнее видеть ведьму.

Хравн поднял голос:

— Она разделяет матерей и детей. Запрещает касаться. Отнимает чаши. Выливает молоко. Теперь она решает, кто будет пить, кто будет ждать, кто будет жить.