Не как заложница.

Как дочь Хакона, которая “должна следить за выполнением условий помощи”.

Так она сказала.

Гудрун потом сказала иначе:

— Девка решила посмотреть, можно ли построить себе место без брачного ложа.

— Вы ей сочувствуете? — спросила я.

— Не говори глупостей. Я ей завидую. В моё время женщины такие вещи делали молча.

Ингрид услышала.

Сделала вид, что нет.

Потом принесла мне ещё три полосы своего тонкого полотна для перевязок.

— Это последнее, — сказала она.

— Вы говорили так четыре раза назад.

— Значит, у меня талант к лжи ради пользы.

— Осторожнее. В этом доме за такие таланты недавно начали связывать.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Я не Хравн.

— Знаю.

— И не твоя подруга.

— Это тоже.

— Хорошо.

После этого она осталась помогать Руне кипятить ткань.

Руна теперь ходила за мной хвостом.

Нет, неправильно.

Хвосты обычно молчат.

Руна задавала вопросы.

Много.

Почему гной пахнет плохо. Почему ожог нельзя мазать жиром. Почему у Бьёрна жар, если рана зашита. Почему Сколль притворяется больнее, когда Хальвдан смотрит. Почему люди умирают, если кровь уходит. Почему нельзя просто перелить кровь из одного человека в другого.

На последнем вопросе я зависла так надолго, что Тора сказала:

— Видишь? Даже ведьмы иногда ломаются.

— Я не ломаюсь, — сказала я. — Я думаю, как объяснить так, чтобы она не начала экспериментировать на курах.

Руна оживилась.

— А можно?

— Нет.

Коль, проходивший мимо, остановился.

— Что нет?

— Всё.

— Хорошо.

И ушёл.

Я начинала любить его способ воспитания.

Аста стала держаться иначе.

Не сразу.

Сначала она всё ещё вздрагивала, когда её звали громко. Всё ещё спрашивала разрешения там, где другие просто брали чашу. Всё ещё отходила в сторону, когда в комнату входили свободные мужчины.

Но иногда забывала.

И в эти моменты было видно, какой она могла бы быть, если бы мир не сжимал её с детства в кулак.

Однажды Хальвдан попросил воды, и она сказала ему:

— Сам чашу держи. Ты уже не умираешь.

Все замерли.

Аста побледнела.

Потом Хальвдан взял чашу обеими руками и сказал:

— Хорошо.

Эйрик, сидевший рядом, ничего не сказал.

Только посмотрел на Асту так, что она ещё сильнее побледнела.

Позже он позвал Гудрун.

Потом меня.

Потом Асту.

Она пришла, как на казнь.

Эйрик стоял у очага. В руках у него была маленькая кожаная лента. На ней — медная пластина. Не серебро. Не богатство. Но знак.

— Аста, — сказал он, — Волчий дом должен тебе жизнь моего сына. Не один раз.

Она смотрела в пол.

— Я делала, что велели.

— Нет, — сказал он. — Ты делала больше.

Она подняла глаза.

Очень осторожно.

— Я не могу отменить весь мир, — продолжил Эйрик. — Не сегодня. Но в моём доме ты больше не трэл.

Аста перестала дышать.

Я тоже.

Гудрун смотрела на огонь, будто это всё её не касается. Но ключи на поясе дрожали.

— Ты свободная женщина под защитой Волчьего дома, — сказал Эйрик. — Если захочешь уйти весной — уйдёшь. Если захочешь остаться — Гудрун найдёт тебе работу. И будет ругаться, если сделаешь плохо.

— Буду, — сказала Гудрун.

Аста стояла.

Молчала.

Потом вдруг села прямо на пол.

— У меня ноги, — сказала она.

— Да, — сказала я. — Очень неожиданная реакция.

— Нет. Они… не держат.

Я села рядом.

Она заплакала не сразу.

Сначала коснулась медной пластины. Потом своего горла, будто проверяла, не осталось ли там невидимой верёвки.

А потом уже заплакала.

Громко.

Некрасиво.

Так, как плачут люди, которые слишком долго не имели права даже на это.

Хальвдан потом спросил:

— Теперь Аста может говорить мне, чтобы я сам держал чашу?

— Да, — сказал Эйрик.

Мальчик подумал.

— Тогда свобода утомительная.

Я рассмеялась.

— Я это уже слышала.

Бьёрн выжил.

Это стало отдельной новостью, потому что сам он вел себя так, будто сделал всем одолжение.

— Рана хорошая, — сказал он как-то утром.

— Рана отвратительная, — ответила я.

— Но держит.

— Это не ваша заслуга.

— Моя. Я не умер.

— Технически верно, но раздражает.

Он усмехнулся.

Свейн, сидевший рядом с перевязанным плечом, сказал:

— Если он умрёт теперь, то только от гордости.

— Тогда мы бессильны, — сказала я. — Это неизлечимо.

Хальвдан поправлялся медленнее, чем хотел.

А хотел он, конечно, уже через день выйти к берегу, проверить щиты, допросить Сколля и лично убедиться, что Хравн связан достаточно крепко.

Я запретила всё.

Он обиделся.

— Я наследник.

— Вы пациент.

— Я уже почти здоров.

— “Почти” — это место, где люди делают глупости и снова становятся больными.

Он нахмурился.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что люди всегда делают глупости.

Он посмотрел на Эйрика.

— Отец тоже?

Я решила не вмешиваться.

Эйрик сидел у лавки сына, перебирая ремешок от ножен.

— Особенно я, — сказал он.

Хальвдан долго смотрел на него.

Потом спросил:

— Ты теперь будешь спрашивать?

Эйрик поднял глаза.

— Кого?

— Всех. Вару. Меня. Дом.

В комнате стало тихо.

Гудрун у очага фыркнула, но не вслух.

Эйрик ответил не сразу.

— Буду учиться.

Хальвдан кивнул.

— Медленно?

— Наверное.

— С ошибками?

— Да.

Мальчик вздохнул.

— Тогда Вара будет ругаться.

— Знаю.

Я отвернулась к полке с травами, чтобы они не видели моё лицо.

Позднее, когда Хальвдан уснул, Эйрик подошёл ко мне у кладовой.

Не вошёл сразу.

Постучал.

Очень тихо.

Я посмотрела на дверь.

— Кто там? Если очередной раненый, пусть сначала решит, насколько сильно умирает. У меня очередь.

— Не раненый.

— Это редкость.

Он вошёл.

В руках у него был маленький деревянный ящик.

Новый.

Хорошая работа Коля. Простая, крепкая, с железной скобой.

— Для твоих вещей, — сказал Эйрик.

— У меня уже есть сундук от Гудрун.

— Это не вместо. Это… для того, что не должно лежать среди трав.

Я поняла.

Костяная пластина.

Красная нить.

Письмо Рагнхильд.

Обрывки Лив.

Путь домой.

— Спасибо, — сказала я.

Он поставил ящик на стол.

— Я не спрашивал тебя после кургана.

— О чём?

— Когда откроется путь.

Вот оно.

Я провела пальцами по крышке.

— В ночь солнцеворота он не открылся полностью. Только показал, что может.

— Когда полностью?

Я достала костяную пластину.

С тех пор красная нить иногда теплела сама. Особенно на рассвете и перед тем, как ветер менялся с моря. Я не знала, что это значит. Но в голове после той ночи осталось чувство, не мысль даже: дверь услышала меня. Теперь она будет ждать.

— На следующем зимнем солнцевороте, — сказала я. — Или когда я сама позову. Не знаю точно.

Эйрик молчал.

Я подняла глаза.

— Скажите что-нибудь очень разумное. Мне надо привыкать.

Он почти улыбнулся.

— Я хочу, чтобы ты не звала.

Сердце болезненно сжалось.

— Это не очень разумно.

— Это правда.

— А вторая правда?

Он посмотрел на пластину.

— Если позовёшь — я провожу тебя до кургана.

Я закрыла глаза.

Вот так.

Без цепи.

Без просьбы.

Без “я не отпущу”.

От этого хотелось остаться сильнее, чем от любого обещания.

— Вы невыносимо учитесь.

— Это хорошо?

— Это опасно.

Он сделал шаг ближе.

Остановился.

Я сама положила ладонь ему на грудь.

Под пальцами — тепло. Живой удар сердца. Не приказ. Не защита. Не власть. Просто человек, который стоит рядом и не держит.