Он обернулся к своему двору — к тем, кто ещё стоял, и к тем, кто сидел, и к чужим, прижатым к стене.

— Викель, — сказал он тихо. — У меня голос сел. Скажи за меня, у тебя громче.

— Что говорить?

Виталий сказал что.

Викель выпрямился в седле.

— Барон Молвен Кресвел проиграл битву и лишился войска! — заорал он так, что в конюшне шарахнулись кони. — Те из вас, кто ещё жив и хочет остаться живым! Сложить оружие! Снять броню! Выложить всё, что при вас есть из денег! И убираться! До рассвета за вами не пойдут — слово барона Крорна!

Тишина стояла ещё секунду.

Потом первый бросил меч.

Это оказалось заразнее, чем драка. Второй, третий, потом сразу десяток; звякало и стучало по всему двору. Кольчуги снимали через голову, неловко, помогая друг другу, и складывали в кучу. Шлемы катились.

Кошели отдавали последними и нехотя, и один парень стоял со своим в руке дольше всех, и на него смотрели, и он всё-таки бросил.

Уходили медленно, оглядываясь. За воротами, шагов через сто, кто-то побежал, и тогда побежали все.

Толпа безоружных мужиков без денег в мокрых землях, где стоит банда.

Я только что не помиловал их. Я их выпустил в болото голыми.

Половина из них через неделю будет грабить дороги, и грабить будет мои дороги.

Знаю. Всё равно — так дешевле, чем добивать их тут, потеряв ещё десяток своих.

Полтора десятка не ушли.

Они сделали всё, как велено: сложили оружие, сняли брони, выложили деньги. И остались стоять у стены, кучкой, глядя на Виталия.

Вперёд вышел один — коренастый, с рассечённой бровью.

— Господин барон.

— Ну.

— Мы наёмные, — сказал он. — Мы Кресвелу не присягали, мы у него в найме были, по третьему месяцу. Найм кончился сегодня.

— Кончился.

— Ты нас сегодня побил, — сказал коренастый. — Честно побил, при своих. Возьми к себе. Мы бы служили.

Двор молчал.

Час назад он лез в мой двор с топором. Сейчас просится на службу.

И это, кажется, здесь нормально. По их лицам — совершенно нормально.

— Викель, — сказал Виталий. — Так делается?

— Так делается, барон, — сказал Викель. — Наёмный не изменник. Он работник. У кого война, к тому и идёт.

— А верить им?

— Верить — нет. Брать — да. — Викель сплюнул. — Держать без оружия, кормить хуже, платить вовремя. Через полгода будет видно, кто из них человек, а кто мимо шёл.

Виталий посмотрел на коренастого.

— Оружие получите не сегодня. Кормить буду тем же, что ем сам, а ем я сегодня плохо. Платить буду с добычи, которую вы сами и принесли. Первый, кто уйдёт ночью, — уходит один; второго я догоню.

— Годится, — сказал коренастый.

— Радим!

— Тут я, барон.

— Запиши их. Всех, поимённо. С отцовским именем и откуда родом.

— А это зачем? — спросил коренастый.

— Затем, что человек с именем в списке — человек, — сказал Виталий. — А без списка ты мне никто, и я тебя забуду через неделю.

У меня сегодня много трупов у горловины, и я не знаю, как их звали. Больше — нет. Пусть Радим пишет всех: своих, деревенских, наёмных, мёртвых.

— Радим.

— Ну?

— Тех двоих у телег тоже запиши. И остальных. Спроси у кого-нибудь, кто знал.

Радим посмотрел на него и ничего не ответил, только сделал зарубку на дощечке — отдельно, с краю.

Оставался Кресвел.

— Его нужно везти к маркграфу, — сказал Хорн. — Или вернуть Айронвейлу за выкуп. За барона дадут хорошо, а вам сейчас нужны деньги, а не голова.

— Я знаю, сколько дадут.

— Тогда вы знаете и остальное. Пленного барона убивать — это уже не война, барон. Это то, за что вас будут судить не по бумаге, а по-настоящему.

Виталий посмотрел на Кресвела.

Кресвел смотрел на него в ответ. Не просил. Не ругался. Смотрел так, как смотрят на человека, с которым ещё не закончили.

Вот оно.

Я его отпущу за выкуп — он выкупится и придёт снова. Я его отвезу маркграфу — маркграф его разменяет через полгода, и он придёт снова. У него сын лежит в земле из-за меня, а я живу и правлю на его глазах.

Остальным я враг. Этому я кровный.

И там, дальше, у меня таких будет много. Столько, что если каждого отпускать за деньги, у меня к весне под стенами будет очередь.

Он повернулся так, чтобы его слышали все.

— Барон Молвен Кресвел пришёл с войском в мою землю, — сказал Виталий, и голос у него сел, но во дворе было тихо. — Он нанёс мне урон и оскорбление. И проиграл. Второй раз.

Никто не пошевелился.

— Найдётся ли среди моих людей человек, — сказал он, — который окажет мне услугу и обезглавит этого наглого выскочку?

Он не успел договорить последнее слово до конца.

Викель сошёл с седла, шагнул и рубанул на ходу, коротко, без замаха, как рубят ветку, мешающую пройти.

Голова упала в жижу у ворот.

— Слава барону Крорна! — заорал Викель, поднимая меч. — Слава господину!

И двор заорал.

Они орали и вскидывали руки — свои, деревенские, наёмные, которые час назад лезли через этот двор с оружием. Кто-то бил по щиту. Кто-то просто выл. Ждан, оказавшийся живым, стоял у колодца и орал громче всех, размахивая косой над головой, и коса чуть не задела соседа.

Виталий стоял в проёме своих разбитых ворот, весь в чужой крови, и слушал, как ему кричат «слава».

Я только что при свидетелях казнил дворянина без суда.

И это самое популярное решение, которое я принял с тех пор, как сюда попал.

Потушили за полночь.

Скотину загнали обратно в загон, лошадей поймали — не всех. Двор расчищали до утра: раненых в цитадель, мёртвых за ворота, добычу в три кучи — оружие, броня, тряпьё и деньги отдельно. Радим сидел над деньгами с дощечкой и никого к ним не подпускал.

Они сидели вчетвером у костерка на ступенях башни: Викель, Лина, Хорн и Радим. Виталий сидел на камне.

Пили взвар. Горячий, с травой, которую здесь бросали во всё подряд.

Руки поднимались плохо. Кружку Виталий держал двумя.

Все были в засохшей крови и саже, и никто не умывался, потому что воду носили раненым.

Молчали. Иногда кто-то начинал говорить, говорил половину и замолкал, и никто не переспрашивал.

— Ну, барон, — сказал наконец Хорн. — Поздравляю с первой большой победой.

— Спасибо, — сказал Виталий. — Только если бы не ты и не друиды, взвар бы сейчас пил Кресвел.

— Может быть, — сказал Хорн. — Но сегодня мы были на вашей стороне, господин барон. Этого достаточно.

Он отпил.

— Хотя убили вы его зря.

— Не зря.

— Убедите меня.

— Он бы не остановился, — сказал Виталий. — Не потому что упрямый. Потому что у него сын. Остальным я враг, а ему я кровный, и с кровным не торгуются.

Хорн подумал.

— Может, и так, — сказал он и поставил кружку. — Мне пора, барон. Рад был помочь. Только помните: услуга за услугу.

— Как же такое забудешь.

Хорн ушёл в темноту двора, и Виталий не увидел, как он вышел за ворота, хотя ворота были прямо перед ним и никуда не делись.

— Что за услуга? — спросила Лина.

— Пока не знаю.

— Ты согласился на услугу, не зная какую?

— Я взял в долг, — сказал Виталий. — Цену скажут потом. У меня выбора нет.

Лина не поняла и не стала уточнять.

Она сидела рядом с разодранным плечом, обмотанным чужой рубахой, и держала кружку двумя руками так же, как он.

— Я думал, вы ушли, — сказал Виталий.

— Мы отошли, — сказала Лина. — Обратно через поле нам было не пройти. Пятеро зверей на виду у двух сотен — это не помощь, это пять трупов. Сели в леске у болота и стали смотреть.

— Долго смотрели.

— Долго. — Она не отвела глаз. — Потом на нас вышли его люди. — Лина кивнула туда, где темнота проглотила Хорна. — Они сидели там же, с полудня, и ждали от него слова. Я им сказала, чего ждать нечего и что нужен приманщик.

— Приманщик — это была твоя мысль?

— Моя, — сказала Лина. — У него была своя, похуже: ударить в спину и надеяться. Я на охоте выросла, барон. Зверя не бьют в спину, зверя разворачивают.