Не будет осени. Ни шуб, ни уток, ни тебя.

А через год, может, мой отец и твой отец будут стоять на разных концах поля, и один из них там останется.

— Римма, я так боюсь что будет дальше. Все видят что ждёт марку, и никто не хочет это остановить. Просто сесть и поговорить. Мой отец не обсуждает со мной политику, он вообще молчаливый в последнее время. Моя свита тоже предпочитает делать вид что всё хорошо и главное сейчас это учеба. Как бы там ни было, знай, я лично не питаю неприязни к тебе, твоему отцу или вашему дому.

— Ивонна.

— Ну.

— Ты, когда приедешь, — Римма подбирала слова осторожно, как ступают по льду в оттепель, — не пиши мне.

Ивонна повернулась. В круглом весёлом лице у неё впервые не было ничего весёлого.

— Почему?

— Потому что письма читают.

Ивонна поняла сразу. Вот что было хуже всего — она поняла сразу, без объяснений, эта девочка, которая якобы ничего не знала и занята утками.

— Ладно, — сказала она. — Не буду.

Она встала, отряхнула ладони от крошек и вдруг, коротко и неловко, обняла Римму за шею — так, что у Риммы дёрнулось в горле и пришлось смотреть на воду, пока не пройдёт.

— Держи спину, — сказала Ивонна ей в ухо. — У тебя хорошо получается. Меня прямо злит.

И ушла по дорожке, не оглядываясь, и шла она опять медленно, как всегда ходила.

Римма осталась сидеть.

Граф Перони не отвечает на письма моего отца. Граф Перони не шлёт гонцов. Граф Перони, может быть, изменник, а может быть, оболганный.

И граф Перони забирает дочь из столицы.

Она смотрела на воду и думала об этом ровно и медленно, как учил отец, и получалось у неё то, чего она не ждала.

Он не строит козни. Он вытаскивает своих.

Так делают перед тем, как ударить, либо перед тем, как ударят.

Мой отец меня сюда привёз.

Она подобрала последнюю крошку с колена и бросила в воду, маленькой утке, до которой всё равно не долетело.

За ней прислали в тот же вечер, и это было не по расписанию, и она поняла всё раньше, чем вошла.

Римма уже подходила с Бренном и небольшим отрядом охраны к кабинету архимага, и увидела выходящую от него Эду.

А ты что там делаешь?

— Эда! Ты была у архимага? Зачем? — спросила римма и встретилась взглядом с Бренном.

— Простите, госпожа. Господин архимаг прислал за мной, спрашивал обо всём что происходило с момента как вы коснулись камня в Эшкорне.

— Ладно, расскажешь потом. Сейчас иди. — Эда поклонилась и удалилась.

— Меня он не спрашивал за то время что я здесь. Может появились какие-то новости? — спросила она у Бренна, он не сразу ответил, стоял немного прищурившись провожал взглядом Эду.

— Не могу знать, госпожа. Не думаю что могу даже понять замыслы архимага. Но если он что-то делает, то так оно и нужно.

Архимаг принимал не в зале и не в библиотеке. Он принимал в верхней комнате круглой башни, где не было ничего, кроме стола, двух стульев и окна во всю стену, и за окном лежал Солдар — весь, ярусами, до реки, и в нём уже загорались фонари, сами собой, один за другим, ровными белыми точками вдоль набережной.

Коррин стоял у окна. За два месяца он не стал ни дряхлее, ни крепче — он был одинаковый, как бывают одинаковыми старые деревья, у которых уже нечему меняться.

— Госпожа Торнео. Садитесь.

Она села. Он остался стоять.

— Я уезжаю, — сказал он. — Завтра до света.

Вот.

Она держала лицо. Это она умела лучше всего на свете.

— Надолго, архимаг?

— Не знаю. — Он смотрел в окно. — Впервые за очень много лет — не знаю. Может, до зимы. Может, дольше.

— Куда?

Коррин помолчал.

— В хрониках трёх орденов есть одиннадцать упоминаний о людях, пришедших не отсюда, — сказал он. — Одиннадцать за четыреста лет. Из них девять — сплетни: кто-то кому-то рассказал, что видел. Два — записи очевидцев. Одна из этих двух сделана в трёх днях пути от места, где я родился, и я знаю тот дом. — Он повернулся. — Я собирался туда сорок лет. Всё было важнее.

— А теперь не важнее?

— А теперь у меня в марке живой, — сказал архимаг. — Ходит, ест, вешает людей в Крорне. И у меня есть девочка, которая его позвала и не знает, что позвала, и никто из ныне живущих не может ей сказать, чем это кончается. — Он опустился на второй стул, тяжело, по-стариковски, обеими руками. — Я могу остаться здесь и до самой смерти читать доносы о том, кто с кем шептался на приёме. Или я могу поехать и, может быть, привезти вам ответ. Я стар, госпожа Римма. У меня осталось на один выбор.

Римма сидела прямо.

Он говорит правду. И правда эта — про меня, и мне от неё должно быть тепло.

А мне холодно.

— Вы сказали мне в первый день, — проговорила она ровно, — что пока я в этих стенах и числюсь вашей ученицей, меня не тронет никто. Ни граф, ни двор, ни тот, чьё имя тут не произносят. Что это не любезность, а закон.

— Сказал.

— И что закон этот крепок ровно до тех пор, пока вы стоите за моей спиной.

Коррин посмотрел на неё, и в светлых слишком внимательных глазах впервые за всё время что-то шевельнулось.

— Вы хорошо запоминаете, — сказал он.

— Я запоминаю только плохое. Хорошее не задерживается.

— Это пройдёт. — Он усмехнулся сухо. — Или не пройдёт, тогда из вас выйдет толк.

Он положил ладони на стол.

— Закон никуда не денется. Ученицей вы останетесь, ордена вы не покидаете, и любой, кто поднимет на вас руку внутри этих стен, поднимет её на орден, а не на дом Торнео. Это по-прежнему крепче любой стены.

— Но?

— Но стену надо кому-то держать, — сказал Коррин. — Поэтому слушайте внимательно. Пока меня нет, вами занимается магистр Велла. Всё, что касается вашей силы, вашего обучения и вашей безопасности, — через неё. Я оставляю ей письмо и оставляю ей вас, и это, госпожа Римма, второе по важности из того, что я сейчас делаю.

Дверь открылась без стука — не нагло, а так, как открывают дверь в комнату, куда тебя ждут.

Магистр Велла оказалась немолодой женщиной с прямой спиной и приятным, ничем не примечательным лицом — из тех лиц, которые в толпе не запоминаются, а вблизи оказываются добрыми. Одета была просто, чище и опрятнее всех в ордене. Она поклонилась Римме первой, прежде чем архимагу, и поклон вышел не церемонный, а какой-то домашний.

— Госпожа Торнео. — Голос у неё был низкий и спокойный. — Я знаю, что вы устали от того, что вас передают из рук в руки.

Римма не нашлась, что ответить.

— Вам не надо ничего говорить, — сказала Велла. — Я к вам подойду завтра после занятия, и мы поговорим о деле. Пока — одно. Спите вы плохо, едите вы мало, и вино вам не помогает.

Кровь бросилась Римме в лицо.

— Я не…

— Помогает пропустить ночь, — спокойно закончила Велла, — а не проспать её. Я не собираюсь вас за это стыдить, госпожа. У половины ордена то же самое, а у другой половины хуже. Я собираюсь давать вам отвар, от которого вам будет тяжелее вставать, но легче ложиться. Согласны — приходите. Не согласны — не приходите, вы ни дитя.

Вот теперь я понимаю, зачем он её оставляет.

Она за две минуты сказала мне то, чего остальные не сказали за месяц, и не сделала при этом ни одного лишнего движения.

— Согласна, — сказала Римма.

— Вот и хорошо. — Велла снова поклонилась. — Архимаг, я подожду за дверью.

Она вышла. Коррин смотрел ей вслед.

— Тридцать один год со мной, — сказал он. — Половина ордена её боится, вторая половина к ней ходит, когда болеет. Я ей верю больше, чем себе.

— Почему?

— Потому что себе я верю плохо. — Он поднялся, придерживаясь за стол. — Теперь последнее, и слушайте это, госпожа Римма, внимательнее всего остального.

Она встала тоже.

— Ваша сила не растёт, и вас это мучает, — сказал архимаг. — Я знаю. Майза докладывает. Вы стоите в звенящем зале и не можете поднять каплю, и вам стыдно, и вы решили, что вы жалкая.