Викель обернулся, недоумевая — не понял, о чём вообще речь. Виталий понял сразу, но не знал, что тут можно сказать, так как сам не понимал, что с ними произошло.

— Я не знаю, что это было, — начал он осторожно. — Но эти типы дрались чем-то странным. Как будто не настоящим оружием. Мягким каким-то. Как масло.

— Ага, — сказал Викель, не отрываясь от корки. — Скажи это Сорну.

— Да я бы вообще тоже не сказал, что оружие плохое, — тут же добавил Дарик, не поднимая взгляда от уздечки. — Ты вон одного располовинил.

— Ну тогда я не знаю, — Виталий пожал плечами, хотя в темноте этого никто толком не разглядел. — Это ваш мир, вы должны мне объяснять. Он начал меня резать. Я чувствовал, как он прям шьёт меня ножом — больно, прямо больно, думал, всё, сейчас умру. Потом смотрю — живот цел. Ни царапины. Только рубаха в лохмотья.

Тишина стала другой — не выжидающей, а внимательной.

— А на Римму он налетел, — продолжил Виталий, — я не успел его остановить. Видел, как он её ножом в живот бьёт.

— Госпожу Римму, — поправил Бренн, не меняя тона, на автомате, как поправляют неправильный хват меча.

— Да, да. Госпожу Римму.

— Но на ней тоже ни одной раны, как видно, — сказал Виталий. — Я под меч кинулся, думал, её зарежут.

— Хороший приём, — вставил Дарик серьёзным голосом, в котором не было ни капли серьёзности.

— Я не умею драться на мечах, — огрызнулся Виталий. — Просто хотел её прикрыть хоть как-то. И у меня меч в руке расплавился. Прямо об руку. Времени не было это обдумывать, я вообще не понял, что произошло, только что горячо стало.

— На улице видел, — подал голос Викель, наконец повернувшись как следует. — Он себе там палец порезал. Легко так, довольно легко, и кровь сразу пошла. Так что что-то странное внутри всё-таки происходит.

— Тем более если это были сильные чуваки, — сказал Виталий.

— Какие чуваки? — не понял Викель.

— Слово из его мира, наверное, — сказал Бренн, не отвлекаясь от собственной мысли.

— Да. Я к тому, что ты, Бренн, вроде должен драться неплохо, — сказал Виталий. — Но они и сквозь тебя прошли так же, как через меня.

Бренн остановил протирку кирасы. Поднял на Виталия взгляд.

— Ну да, — согласил он ровно, но желваки дёрнулись. — Если б не ты, они бы своего добились. Кто бы мог подумать, приблуда.

Из-под навеса раздался голос — усталый, но твёрдый.

— Он действительно ударил меня в живот. И оставил только ссадину.

Все обернулись, хотя видно было плохо — Римма откинула навес.

— Потому что после того, как он несколько раз ударил тебя, — продолжила Римма, обращаясь уже прямо к Виталию, — и бросился ко мне, его нож был погнут. Загнут углом. Он смог только поцарапать.

Пауза.

— А вот как так вышло, — сказала она, и в голосе прорезалось что-то вроде усталого любопытства, — что вместо того, чтобы разделать тебя этим ножом, он погнул его о тебя и не оставил даже следа — нам ещё предстоит выяснить. Но за самоотверженность — благодарю.

— Спасибо, — сказал Виталий и, кажется, зачем-то улыбнулся в темноту, где его всё равно не было видно.

Полог качнулся — Римма задёрнула плащ и снова скрылась туда, где сидела Эда.

— Наверное, у тебя магия защитная какая-то, — сказал Дарик, ни к кому особо не обращаясь.

— Ладно, — сказал Бренн, поднимаясь. — Архимаг разберётся.

Он отряхнул колени, обвёл взглядом лагерь — Викеля, Дарика, тёмный силуэт навеса.

— Всем начеку быть. Если ещё раз допустим нападение на госпожу — лично на плаху вас отведу.

Помолчал.

— И сам лягу, — добавил он тише, будто это стоило ему усилий признать.

Дарика он отправил проверить Сорна — тот так и не приходил в себя как следует, лежал у самого края островка, за ним присматривал второй раненый рыцарь, тот, что обгорел при выходе из харчевни и до сих пор пах палёным.

Виталий лёг на вереск. Земля была сырой и жёсткой даже сквозь плащ.

Значит, дело не в везении. Не в том, что повезло три раза подряд. Дело во мне — в чём-то, чего я сам про себя не знаю. И это нужно выяснить. Как там обычно проверяют свои силы? Позволить проткнуть себя мечом — плохая идея, нож-то палец как бумагу разрезал. Может быть, нужно прям на адреналине быть, или когда реальная опасность есть — тогда типа паучье чутьё, только кожа твердеет? Ну, не так уж я и прост, получается. Покруче буду этого капитана рыцарей — его бы разделали они вдвоём, и потом принцессу. А я, оказывается, самоотверженный, не подумал бы. Под меч бросаться ради хрен пойми кого, хрен пойми где. Может, это её магия и та связь, про которую они говорили. Скорее бы уже выбраться с болота и встретить архимага этого.

Сырость пришла через час — не резкая, не зимняя, но та особая болотная сырость, которая проникает под одежду постепенно, неслышно, и когда наконец её замечаешь — уже промок насквозь. Рубаха стала тяжёлой от тумана. Вереск под боком колол через ткань.

Над болотом поднялся гнус — мелкий, противный, бесконечный. Не тучей, а рассредоточенно, так что отмахнуться было невозможно — они просто возникали рядом с лицом и делали своё дело спокойно и методично.

Виталий обнаружил, что умеет одновременно трястись от холода и страдать от комаров. Это казалось физически невозможным, но оказалось вполне реальным.

В кино рыцари красиво сидят у костра. Кто-то играет на лютне. Кто-то рассказывает историю. Вино передают по кругу. Дамы смотрят на звёзды и думают о возлюбленных. Всё очень атмосферно и кинематографично.

Реальность: мокрая рубаха, гнус в ухе, вереск в бок, и где-то рядом в темноте глухо жуёт Викель — судя по звуку, не останавливался ни на минуту с самого привала. Интересно, что именно у него там не кончается.

Звёзды были другими. Это он заметил сразу, как лёг на спину — созвездий, которые знал, не было совсем. Другие рисунки, другое расположение, другая плотность. И луна висела иначе, и светила иначе — не белая и не жёлтая, а с каким-то чуть рыжеватым тёплым оттенком, который он не мог описать точнее. Пятна на ней были другими. Он долго смотрел, пытаясь найти что-нибудь знакомое. Не нашёл.

Чужое небо. Это подействовало на него сильнее всего остального за эти двое суток — сильнее убийств, сильнее магии, сильнее пантеры, которая оказалась Линой. Всё это ещё как-то укладывалось в голову. А вот небо без Большой Медведицы — нет.

Он подумал об отце. Тот жил в соседнем районе, созванивались раз в неделю по воскресеньям. Несколько дней молчания — начнёт беспокоиться. Позвонит Витьку. Витёк скажет, что не видел. Потом кто-нибудь придёт к нему в квартиру, постучит, не получит ответа, вызовет полицию или взломает замок.