— Ну же. Не дуйся. Ты знаешь, что ты мой любимчик.

Гизмо задрал подбородок и покатил по тротуару к галерее. Я покачала головой и отпила кофе. В восемь утра улицы Вулф-Гэп были почти пусты. Из-за холода туристов стало меньше, а местные предпочитали сидеть в тепле, пока не приходило время идти на работу.

Я накинула поводок на запястье и достала ключи из кармана. Уже собиралась вставить их в замок, когда Джиллиан открыла дверь.

— Заходи, пока не замерзла насмерть. Каждый год клянусь, что уеду из этих гор в Коста-Рику.

— А потом приходит весна, и ты передумываешь, — закончила я за нее, заходя внутрь.

Она закрыла дверь и присела поприветствовать Гизмо. Тот подставил голову под ее ладонь. Джилли посмотрела на меня снизу вверх.

— Нехорошо быть всезнайкой.

Я рассмеялась.

— Я точно не все знаю. Но тебя знаю хорошо.

Джилли поднялась и обняла меня.

— И как же я этому рада.

Я постаралась не поморщиться, когда спина изогнулась не так, как ей хотелось. Но Джилли, должно быть, почувствовала, как напряглись мои мышцы. Она тут же отпустила меня.

— Сегодня сильно болит?

Я покачала головой, заставив себя улыбнуться.

— Просто с утра все затекло.

Она закатила глаза.

— Будто ты сказала бы мне правду.

Скорее всего, не сказала бы. Только если бы боль стала такой сильной, что я не смогла бы встать с постели. Но такие дни случались редко. Я знала, как сдерживать боль. Каждый день превращался в череду расчетов. Сколько сил отнимет одно дело. Хватит ли оставшихся на все остальное.

Я наклонилась и отстегнула поводок Гизмо. Он помчался к кухне, а я последовала за ним.

— Что ты делаешь здесь так рано?

Обычно Джилли появлялась не раньше полудня. Она всегда говорила, что ее муза ведет ночной образ жизни.

— Завезла картину и решила посмотреть, как продвигается подготовка следующей выставки.

Хотя галерея принадлежала Джилли, управлять ею она почти полностью доверила мне. В какой-то момент это место стало моим убежищем. Маленькая квартира наверху — домом, а выставочные залы внизу — моим творческим пространством.

Я указала на несколько работ, стоявших вдоль стен кладовой рядом с кухней и импровизированной комнатой отдыха.

— Посмотри. По-моему, подборка получилась разнообразной.

Я открыла банку с лакомствами и бросила одно Гизмо. Он поймал его в воздухе. Потом достала из шкафа тарелку.

— Хочешь половину моего кекса?

Джилли отмахнулась, уже полностью поглощенная картинами.

— Я ела около трех.

— Ты вообще не спала?

— Кому нужен сон, когда говорит муза?

Улыбнувшись, я положила кекс на тарелку и поставила ее вместе с кофе на стол.

Джилли остановилась перед фотографией. Черно-белый снимок. Возраст и горе избороздили лицо мужчины морщинами. Но больше всего говорили его глаза. Они выставляли напоказ всю его боль.

— Это невероятно.

Она резко повернулась ко мне.

— Твой фотограф еще не согласился со мной встретиться?

Я плотно сжала губы.

— Фотограф предпочитает сохранять анонимность. Говорит, что так работы остаются честными.

Джилли закатила глаза.

— Ох уж эти драматичные художники. Тебе этот загадочный фотограф все-таки открылся.

— Потому что я согласилась позировать.

Джилли пересекла комнату. Несколько ожерелий на ее шее звякнули в такт шагам.

— Когда захочешь, ты умеешь быть убедительной. Я видела, как ты заключаешь сделки быстрее нью-йоркских арт-дилеров.

Она состроила самые жалобные щенячьи глаза. На женщине за шестьдесят это выглядело особенно забавно.

— Расскажи фотографу, какая я веселая. Очаровательная и до невозможности красивая.

Я не удержалась от смеха.

— Ты именно такая.

Она вздохнула и снова посмотрела на фотографию.

— Я бы с удовольствием устроила выставку только из работ этого автора.

— Могу спросить, но сомневаюсь, что фотограф согласится. Внимание — совсем не то, к чему он стремится.

Внимание было последним, чего хотела я. Мне его хватило бы на несколько жизней. Похороны. Суд. Репортажи к годовщине трагедии. Я хотела лишь создавать искусство, которое показывает правду человеческого опыта. Быть достаточно смелой, чтобы смотреть ей в глаза и не отводить взгляд. И не хотела, чтобы хоть одна душа узнала: за объективом стою я.

Джилли вскинула руки.

— Ладно, ладно. Оставлю тебя и твоего таинственного художника в покое. — В ее глазах заплясали озорные огоньки. — Но ты обязана сказать мне, красивый ли он.

Я громко рассмеялась.

— Скажи я, что красивый, ты никогда не отвяжешься.

Она картинно опустилась на стул у стола.

— Что поделать? Я безнадежный романтик.

Я осторожно села напротив.

— За это я тебя и люблю.

Она протянула руку и сжала мою.

— А у тебя как? Никакой красавчик не будоражит тебе кровь?

Мои губы дрогнули.

— Не могу сказать, что это входило в мои планы.

— Никогда не входит.

— Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть. У меня хорошие друзья, Гизмо, любимая работа и начальница, которая раздражает меня лишь каждый третий вторник, если не умчалась в неизвестные дали.

Джилли расхохоталась своим громким, бесстыдным смехом, который я так любила.

— Правда, она еще и жутко любопытная. И хочет, чтобы ты была счастлива.

— Хорошо, что я уже счастлива.

— Ладно, ладно. Оставим эту тему. Как дела с мамой?

Я отломила кусочек кекса и отправила в рот.

— Нормально.

— Ты знаешь, что я думаю о слове «нормально». На самом деле оно означает: все хреново, неуверенно, невротично и эмоционально.

Я подавилась кексом и запила его кофе.

— Прошу прощения за слово на «х».

— И правильно. Ты же знаешь, мне нужна только правда. Я не задаю вопросов, если не хочу услышать ответ.

Это было правдой. Джилли никогда не следовала правилам приличного общества, и я любила ее за это. В кармане завибрировал телефон, и я достала его.

— Легка на помине.

Мама: Планы изменились. Сегодня днем лечу с подругами в Чикаго, поэтому приехать не смогу. Может, в следующем месяце?

Я протянула телефон Джилли, и она пробежала глазами по экрану.

— Сколько девичьих поездок может выдержать одна женщина? Ты знаешь, я и сама люблю путешествовать, но это уже смешно.

Я прикусила губу, сдерживая смех.

— Ей нравится быть занятой.

Я не винила маму. Это делало ее счастливой. Ни минуты покоя, чтобы не пришлось задумываться о реальной жизни. А я, напротив, старалась проживать каждое чувство. И сейчас чувствовала боль. Как бы я ни снижала ожидания, связанные с мамой, все равно было обидно, что именно наши планы она отменяла снова и снова.

Джилли похлопала меня по руке.

— Хочешь, я поеду с тобой в Массачусетс?

— То, что ты готова ради меня выдержать целую неделю с моей матерью, и правда доказывает, что ты меня любишь.

Путешествия давались мне тяжело даже в хорошие дни. Обычно мне нужен был спутник, который помогал со всем справляться. Джилли и Кей не раз ездили со мной, но я ненавидела просить их об этом.

Джилли фыркнула.

— Еще как доказывает. Но я правда поеду, если тебе нужно ее увидеть.

Я покачала головой.

— Все хорошо. Поеду, когда погода станет лучше и она начнет уговаривать меня приехать посмотреть на ее огород.

— Или можешь послать ее к черту. Я уже много лет это предлагаю.

— Не могу.

Потеряв любимого человека, становилось трудно отпускать кого-то еще. Даже если этот человек не желал тебе добра.

— Хорошо, оставим. На самом деле я хотела обсудить с тобой еще пару вещей.

Я поставила кофе на стол.

— Выкладывай.

— Серена возвращается в Вулф-Гэп.

Я замерла.

— Когда?

Сестра Джейса избегала нашего города почти так же, как моя мать и брат. Но для Серены здесь, наверное, было слишком больно. Слишком много воспоминаний. Проблема заключалась в том, что она нигде не могла найти свое место. Она четырежды переводилась из одного колледжа в другой, потом совсем бросила учебу и уехала в Нью-Йорк пробовать себя в модельном деле. В последний раз я слышала, что она последовала за бойфрендом на Майорку и работала там в баре.