Боуден швырнул карты на стол.

— Ты бессовестно жульничаешь. Не знаю как, но жульничаешь. Колода крапленая?

Я не смогла сдержать смех.

— Ты сам ее нашел. Как я могла ее подменить?

Он подозрительно прищурился.

— Может, ты заранее ее сюда подложила.

— Я даже не знала, где находится это «сюда». Ты поставил меня перед фактом, помнишь?

Боуден что-то недовольно проворчал себе под нос.

— Ты ужасно проигрываешь. Знаешь об этом?

Он свирепо посмотрел на меня.

— Ты бы тоже ужасно проигрывала, если бы за весь день выиграла только две партии в джин-рамми.

Его полное изумление этим фактом заставило меня рассмеяться еще сильнее.

— Видимо, джин-рамми — не твоя игра.

— Видимо, нет, — пробормотал он.

Я оглядела комнату. Мы весь день провели у огня, ели, играли в карты и разговаривали. Все казалось таким обычным. Передышка, в которой я, как оказалось, отчаянно нуждалась.

— Как насчет чего-нибудь другого?

— Покер на раздевание? — с надеждой спросил Боуден.

Я фыркнула.

— Не совсем. Позволь мне сделать твой портрет.

Он напрягся, и мне тут же захотелось забрать свои слова обратно.

— Забудь. Глупая идея…

— Нет. Просто… у меня было не так много хорошего опыта с фотографиями.

— Я понимаю.

Я могла лишь представить, как давит ощущение, будто нельзя выйти из дома без преследующих тебя фотографов. Неважно, что я занималась совсем другим. Камера все равно оставалась камерой, направленной ему в лицо.

— Давай.

— Боуден…

— Нет, я хочу понять, как ты это делаешь.

Несколько секунд я смотрела на него, пытаясь уловить скрытый смысл. Видела только искренность, пусть и с легкой нерешительностью.

— Захочешь остановиться — просто скажи.

Боуден кивнул.

Я поднялась и принесла из спальни сумку с фотоаппаратом. Меньше чем за минуту выбрала нужный объектив. Он идеально подходил для тусклого света в домике. Серое небо не прояснялось весь день. Даже теперь, когда наступила ночь, снег не собирался прекращаться.

— Отодвинься на пару шагов. Ближе к огню.

Боуден послушался.

— Немного повернись сюда.

Я показала рукой.

Свет от пламени идеально лег на его лицо. Оранжево-золотистое сияние напоминало то тепло, которое я всегда ощущала рядом с Боуденом. Я быстро сделала пробный снимок, проверяя настройки.

— Подожди, я не был готов.

Мои губы дрогнули в улыбке.

— Это просто пробный кадр. Я проверяла свет и настройки.

— А.

Он ненадолго замолчал, изучая меня.

— Что ты обычно говоришь своим моделям?

— Обычно мы просто разговариваем.

— О чем?

— Чаще всего я сама подхожу к ним, потому что чувствую в них какую-то боль.

Я потеребила ремешок фотоаппарата.

— Звучит ужасно.

— Нет.

Боуден перенес вес на одну сторону, наклоняясь ближе ко мне.

— Ты почувствовала родство. Захотела вывести эту боль на свет.

— Тебе не кажется, что я пользуюсь людьми?

— Ты заставляешь тех, кто не хочет с тобой говорить или фотографироваться?

— Нет.

Боуден убрал волосы со лба.

— Я знал это еще до того, как спросил. Ты даешь людям возможность выпустить боль. Создаешь безопасное место, где они могут сделать это так, как им удобно.

От его слов у меня сжалось в груди. Боуден понимал меня. Не только то, чего я пыталась добиться своим искусством, но и то, что жило у меня в сердце.

— Хочешь пройти через это со мной?

В его карих с зеленью глазах мелькнула тревога.

— Да.

Одно это слово стало подарком. Я подняла фотоаппарат, опираясь локтями на колени. Я сидела на полу.

— Ты сам решаешь, что выпустить наружу. Представь что-нибудь. То, от чего хочешь освободиться.

Глаза Боудена двигались из стороны в сторону, словно он перебирал мысленный альбом. Его кадык дернулся.

— Хорошо.

— Просто удерживай этот образ. Легко, не цепляясь. Сосредоточься на деталях. По одной за раз.

Я нажала на кнопку спуска. При первом щелчке Боуден слегка вздрогнул, но вскоре привык к звуку. Я меняла положение, пробовала разные ракурсы. Видела проблески эмоций, бурлящих под поверхностью, но этого было недостаточно. Он по-прежнему держал их мертвой хваткой.

— Расскажи, что видишь, — тихо попросила я.

— Кариссу.

Голос Боудена звучал надломленно.

— Какой она была, когда мы росли. Когда между нами появилась эта детская влюбленность. В тех отношениях нам и следовало остаться.

У меня защемило сердце от этой утраты. От невинности, которую у них отняли столькими способами.

— Опиши мне эту картину.

— Мы у моих родителей в Биг-Суре. Летом она иногда приезжала с нами. Стоит на краю утеса. Волосы развеваются за спиной, светлые пряди мечутся на ветру. Потом она оглядывается через плечо. Никогда не видел ее счастливее.

Следующие слова дались Боудену с трудом.

— Не знаю, почему она не смогла остаться такой. Может, я что-то сделал. Как-то ее подвел.

Первый проблеск настоящей боли вырвался наружу. Я нажала на кнопку спуска.

— Ты ее не подвел.

В глазах Боудена вспыхнуло другое пламя. Оно говорило о глубоко укоренившейся ярости.

— Ты этого не знаешь.

Я сделала еще один снимок.

— Назовем это обоснованным предположением.

На его челюсти дернулся мускул.

— Она мне изменяла.

Я замерла. Палец застыл, но я не опустила фотоаппарат, оставаясь за его защитой.

— Мне так жаль…

— Не нужно меня жалеть, — резко бросил он. — Я лишь говорю, что, очевидно, чем-то ее подвел. Оказался недостаточно хорош. Она ушла к другому. К наркотикам. Ко мне не пришла. Я бы попытался помочь.

— Знаю, что попытался бы. Но люди обращаются к наркотикам, чтобы заглушить себя, Боуден.

— Я знаю.

Он посмотрел на пламя, пляшущее в камине. Горе смешалось со злостью, и я сделала еще один снимок.

— Я так на нее злюсь. И чертовски по ней скучаю. Не по нашим отношениям, а по моей подруге. А потом чувствую вину за все это. Внутри меня варится отвратительное месиво.

Пока Боуден говорил, его рука сжалась в кулак, а костяшки побелели. Вот оно. Именно это я хотела показать миру. Что можно чувствовать все сразу. Каждую эмоцию, одновременно. Чтобы люди поняли: в том темном месиве, о котором говорил Боуден, нет ничего неправильного.

— То, что ее больше нет, не лишает тебя права злиться. И если ты понял, что вам лучше было остаться друзьями, это не значит, что тебе нельзя по ней скучать.

По щеке Боудена, покрытой щетиной, скатилась одинокая слеза. Это было слишком. Я не могла прятаться за объективом и не быть рядом с ним в этот момент.

Я отложила фотоаппарат и придвинулась ближе. Обхватила его лицо ладонями, ощущая колючую щетину и влажный след слезы.

— Ты любил ее так хорошо, как только мог.

— Мне следовало отпустить ее давным-давно.

— Возможно. Но не из-за того, что ты держался за нее, все это случилось. Карисса сама сделала свой выбор.

В глазах Боудена заклубилось что-то темное.

— Может быть.

Я провела большими пальцами по его щекам.

— Однажды ты это поймешь. Обязательно.

Он наклонился и прижался лбом к моему.

— Я впервые произнес это вслух. Что злюсь на нее.

— И каково это?

— Будто часть тяжести ушла с плеч.

— Иногда достаточно просто сказать это словами. Ничего не изменится, но ты разделишь свое бремя с другим человеком. И нести его станет немного легче.

Ладонь Боудена скользнула вверх по моей шее и скрылась под волосами.

— Я делюсь этим не с кем-то посторонним. Я делюсь этим с тобой. С человеком, который понимает меня лучше всех, кого я когда-либо встречал.

Сердце неровно забилось о ребра.

Боуден наклонился ближе, и между нашими губами осталось лишь дыхание. Он замер. Но его жар заставил меня самой преодолеть это расстояние.