Его горло сжимается, когда он сглатывает. — Привет.

Это выходит тихо. И всё, о чём я могу думать сейчас, — это то, как я подошла бы к дикому животному. Которое знает, что набросилось, и теперь боится того, что кто-то может сделать с ним.

Я изучаю его и чувствую тот странный узел в груди, где облегчение и беспокойство перекрываются, пока я не могу их различить. — Всё в порядке, знаешь, — говорю я.

Он фыркает, но в этом нет веселья. — Ага.

Между нами повисает тишина, где никто из нас не знает, что сказать.

Взгляд Джуда на секунду отводится, к деревьям. — Я не должен был этого делать, — тихо говорит он.

Моё сердце сразу болит. — Джуд…

— Я почти… — Его челюсть сжимается, когда он останавливается. Когда он начинает снова, это медленнее. — Я почти сорвался. Снова. — Его плечи вздрагивают, когда он говорит это.

— Ты не сорвался, — говорю я.

Его глаза резко возвращаются к моим, скептически. — Я толкнул тебя, — ровно говорит он.

— Я знаю.

Пауза.

— Я причинил тебе боль. — Он кивает в сторону моего локтя, где я ободрала кожу, когда удержалась.

Моё горло сжимается, но я не отвожу от него взгляда. — Ты остановился.

Его выражение меняется. — Мне всё равно.

Я делаю медленный вдох, глядя, как снег задерживается в его волосах. Несколько хлопьев цепляются за его густые ресницы, прежде чем растаять.

— Я не доверяю себе, — говорит он наконец.

— Я знаю.

Он отводит взгляд, будто стыдится этого разговора. — Я не знаю, станет ли мне когда-нибудь лучше, Эмма.

Я должна закусить нижнюю губу, чтобы она не дрожала. Мне хочется плакать. Я пытаюсь заговорить, но горло болит. Поэтому вместо того, чтобы говорить, я тянусь к нему, мои руки зависают над его запястьями, наблюдая за его реакцией.

Он не вздрагивает, но смотрит на меня. Поэтому я беру его руки и морщусь, когда нахожу его кожу холоднее, чем ожидала. Его дыхание слегка сбивается, будто он сдерживает маленькое рыдание, взгляд опускается туда, где я держу его.

Я мягко сжимаю, и он шмыгает носом, будто пытается не плакать. Его взгляд прикован к земле между нами. — Тебе не нужно исчезать, чтобы защищать нас, — мягко говорю я. — Пожалуйста, никогда больше не предлагай убить себя, Джуд. — Мои глаза наполняются слезами. — Я не переживу, если с тобой что-то случится, хорошо? Пожалуйста.

Его горло двигается. — Я не исчезаю, — говорит он, но это не убеждает никого из нас полностью. Его голос грубый, когда он снова говорит. — Я всё равно буду спать в подвале сегодня.

Я сразу киваю. — Хорошо, — говорю я. Я не хочу толкать его в то, что делает его некомфортным. Всё в его темпе.

Его брови слегка сходятся. — Хорошо?

— Да, — повторяю я. — Хорошо.

Он переминается с ноги на ногу, прислоняясь к покрытому снегом деревянному перилу. Ему, кажется, всё равно, что влага впитывается в его рукав.

— Но поднимись наверх после ужина, — добавляю я. — Поговори со мной. Не об Алексее или плане. Нам не обязательно говорить о том, что случилось, хорошо? Я просто… хочу, чтобы ты был со мной какое-то время.

Его глаза снова ищут мои, тише теперь.

— Только если тебе комфортно с этим, — добавляю я.

— …Хорошо, — говорит он наконец.

Первая снежинка падает на тыльную сторону его руки, где я держу его, мгновенно тая.

Джуд молчит за ужином, даже когда к нему обращаются. Его ответы короткие, взгляд остаётся на тарелке с лососем и жареной спаржей. Он почти не ест, кажется, уходит в себя после того, что случилось раньше.

Адела даже не шутит о том, что он почти не притронулся к её еде, потому что видит, что он немного отключается. Это от женщины, которая чуть не оторвала голову Майку за то, что на прошлой неделе он сказал, что её хлеб слишком хрустящий и разваливается. Теперь она просто смотрит на Джуда с беспокойством. Слова Рэйфа о том, что он — обуза из-за своих триггерных слов, определённо задели его, но это правда… к сожалению.

Когда я ставлю наши тарелки в посудомоечную машину, я поворачиваюсь к Хизер. — Джуд поднимется наверх на некоторое время. Но он всё ещё планирует спать в подвале.

Её брови сходятся. — Ты уверена, что это хорошая идея — быть с ним наедине?

Я закусываю губу, действительно обдумывая это. — Да. Я знаю, что он не причинит мне боль. Он всё ещё там, и я уверена, что он достаточно стабилен, чтобы быть со мной. — Я замолкаю. — Ну, без триггерных слов, во всяком случае.

Она притягивает меня в объятия, её объятия тёплые и пахнут порошком. — Если я понадоблюсь, наша комната рядом с твоей. Крикни или что-то. Я люблю тебя.

Я сжимаю её. — Я тоже люблю тебя, Хизер. — И когда мы разрываемся, я нахожу взгляд Джуда уже на нас.

— Тебе не обязательно оставаться здесь надолго, — говорю я, когда мы входим в спальню.

Он кивает, всё ещё замкнутый. У него под языком последняя доза субоксона за день, так что я не ожидаю, что он будет много говорить несколько минут, пока она растворяется.

Я подхожу к комоду, доставая свою мешковатую ночную футболку и шорты. Я поворачиваюсь к нему. — Хочешь, я принесу твои спортивные штаны?

Он качает головой, двигаясь к кровати.

— Хорошо. — Я раздеваюсь и надеваю пижаму, его глаза безмолвно следят за каждым моментом.

И к тому времени, как я ложусь рядом с ним, он смотрит на моё лицо.

— Как ты? — спрашиваю я, укрываясь одеялом.

Он колеблется, но наконец отводит взгляд. — Лучше, когда дело доходит до того, чтобы смотреть на тебя. Я не чувствую той… злости, которую чувствовал раньше.

Надежда вспыхивает в груди. — Это хорошо.

— Ага, — бормочет он. — Наверное.

Проходит несколько мгновений, и я задаюсь вопросом, не была ли ошибкой просьба подняться. — Хочешь просто лечь спать? Был долгий день.

Это, кажется, делает его более внимательным, его голова поворачивается ко мне, даже если он смотрит на мои руки на коленях. — Нет, всё в порядке. Я хочу быть с тобой. Я хочу… — он замолкает, облизывая губы. — Я хочу рассказать тебе всё, что случилось.

— Тебе не нужно, — мягко говорю я.

— Я знаю. — Он наконец снова смотрит мне в глаза. — Но я лгал тебе так долго. Я больше не хочу этого делать. Я не хочу ничего скрывать от тебя никогда. — Он сглатывает. — Даже если это больно.

В груди слегка сжимается. — Ну, есть что-то, чем ты хочешь поделиться со мной?

Он не отвечает сразу. Но его глаза смягчаются так, как это бывает, когда ты вот-вот заплачешь. — Если я честен с тобой, Эмма, я не знаю, как я переживу это.

У меня падает желудок. — Что ты имеешь в виду, Джуд? Мы вытащили тебя.

— Я знаю, — шепчет он. — Но я… я не знаю, смогу ли я двигаться дальше после того, что сделал. Я убивал людей, которые, вероятно, не заслуживали смерти. Меня использовали как бойцовую собаку так долго, что я чувствую себя… почти без направления сейчас. Я не знаю, как жить без того, чтобы мне говорили, как.

Я закусываю щёку изнутри, чтобы не заплакать.

— Я вижу жизнь, которую должен был иметь, — шепчет он. — С тобой. Я вижу её.

Моё сердце разрывается. — Что ты видишь, если позволяешь себе?

Он вздыхает, глядя прямо перед собой на стену. — Я вижу всё, что мы когда-то обсуждали, Эм. Я вижу нас, живущих в доме, как у моих родителей. Ну, ты знаешь, в таком, какой ты хотела.

Я улыбаюсь, чувствуя, как слеза катится по щеке.

— Я вижу группу снова вместе, играющую в местных барах и веселящуюся. — Его глаза наполняются непролитыми слезами. — Я также вижу тебя в твоей студии, счастливую, помогающую людям, потому что у тебя это хорошо получается. Ты хорошо видишь людей. — Он шмыгает носом. — И я вижу красивое обручальное кольцо на твоём пальце. Уникальное, которое рассказывает о нашем пути врозь и снова вместе.

Я проглатываю рыдание, когда слёзы продолжают падать беззвучно, капая на колени.

А затем он смотрит на меня. — И я вижу, как ты учишь нашего ребёнка выражать свои чувства через рисование. А я показываю им, как проживать свои мечты через игру.