Вздох срывается с меня. — Говоря о родителях… — бормочу я себе под нос.

Брови Эммы приподнимаются. — Тебе стоит ответить.

Мой большой палец зависает над экраном на секунду, но я не отвечаю. Я позволяю звонку прерваться, вибрация затихает в моей руке, прежде чем тишина возвращается.

Она смотрит на меня. — Почему нет?

Я пожимаю плечами, убирая телефон обратно в карман, прежде чем он может зазвонить снова. — Я позвоню. Просто… не сейчас.

Это только наполовину правда, и мы обе знаем это.

Её выражение смягчается. — Мои тоже писали мне, — тихо признаётся она. — И родители Джуда. Я просто… не знала, что сказать. Особенно его маме. Она только что смотрела, как её сын убивает кого-то на видео.

Я снова смотрю на неё, затем тихо выдыхаю. — Последуй своему же совету, Эм.

Её губы сжимаются, будто она знает, что я прав, и это немного бесит её. Затем она кивает. — Хорошо. Это будут тяжёлые разговоры.

Я снова достаю телефон достаточно долго, чтобы отправить быстрое сообщение.

«Я позвоню через некоторое время. Люблю вас».

Эмма смотрит на меня, затем приподнимает подбородок. — Я проверю тебя позже. Убедись, что ты действительно позвонил им.

Тихий смех вырывается из меня. — Хорошо. Договорились.

Она бросает на меня последний взгляд, полный такой любви и понимания, что мне становится тепло.

Я поворачиваюсь, чтобы подняться наверх. — Я возьму пару минут, — говорю я ей. — Если собираешься проверить Джуда… просто не заходи пока.

Она кивает. — Поняла.

Я поднимаюсь наверх без лишних слов. Дверь тихо скрипит, когда я открываю её. Хизер теперь проснулась, сидит в кровати, руки тянутся вверх над головой. Её карие глаза сразу находят меня, уставшие, но настороженные.

— Эй, Мика, — мягко говорит она.

В груди отпускает от звука её голоса. — Эй, блондинка, — отвечаю я, мой собственный выходит грубее, чем я ожидал. Я даже не пытаюсь притворяться, что я в порядке. Я пересекаю комнату и забираюсь в кровать позади неё, притягивая её спиной к себе, будто мне нужно заземлиться. Моя рука обхватывает её талию, лицо прижимается к её плечу, когда я вдыхаю её.

На секунду я думаю, что действительно могу, блядь, развалиться. Мысль о том, чтобы позвонить и обсуждать это дерьмо с родителями, пугает меня до чёртиков. Они всегда поддерживали меня, даже когда я был мудаком по отношению к ним. И я был. Я сожалею о каждом случае, когда был груб с ними или говорил, что они для меня просто кошельки, когда я употреблял. Они никогда не сдавались. Вместо этого они потратили тысячи долларов, пытаясь помочь мне.

Через некоторое время они наконец перестали. Мама думала, что я умру. Сказала папе, что я умру.

Я так сильно люблю их, блядь.

Хизер шевелится в моих руках, её рука поднимается, чтобы накрыть мою. — Ты в порядке? — мягко спрашивает она.

— Ага, — шепчу я в её кожу. — Я в порядке.

Это автоматический ответ, и я думаю, она чувствует это. Её пальцы переплетаются с моими, мягко сжимая.

Я закрываю глаза, цепляясь за этот маленький тихий момент, пока могу. Я не знаю, как долго я лежу с закрытыми глазами, слушая, как дыхание Хизер снова выравнивается, чувствуя медленный подъём и опускание её груди против моей руки. Достаточно долго, чтобы моё тело начало расслабляться. Достаточно долго, чтобы мой разум наконец соскользнул, и то воспоминание, которое я пытался отогнать, вырвалось на поверхность.

— Воспоминание ~

Холодный воздух Чикаго наполняет лёгкие в ту секунду, когда я открываю дверь, даже ранней осенью. Вероятно, будет дерьмовая, ледяная зима. Прекрасно.

Я запираю заднюю дверь бара, ключи звенят в руке, неоновая вывеска мерцает за мной, когда последние сотрудники выходят. Моя смена затянулась. Всегда затягивается в пятницу вечером. Обслуживать кучу пьяных мудаков за барной стойкой.

— Эй, подожди.

Я оглядываюсь через плечо и вижу Дженну, бегущую ко мне, её каштановые волосы собраны в небрежный хвост, щёки раскраснелись от холода и суеты закрытия. Она улыбается, как всегда. — Думал, ты уже ушёл, — говорю я, засовывая руки в карманы куртки.

— Не без тебя, — легко отвечает она, вступая в шаг рядом со мной. — Ты всё ещё должен мне за то, что я прикрывала твои столы на прошлой неделе.

Я тихо смеюсь. — Я купил тебе выпивку.

— Это не одно и то же, — парирует она, толкая меня плечом.

Я не спорю.

Мы проходим несколько кварталов до моего места, она говорит о чём-то, что случилось раньше вечером, о каком-то клиенте, который оставил чаевые монетами и плохим настроением. Я слушаю достаточно, чтобы отвечать в нужные моменты, но мой разум уже где-то в другом месте.

Считаю минуты.

К тому времени, как мы добираемся до моей квартиры, я уже чувствую это под кожей. Этот низкий, беспокойный зуд, который начинается в венах и распространяется наружу, вибрируя через всё. Я отпираю дверь и толкаю её, входя в тусклое, тесное пространство, которое пахнет застоявшимся дымом и едой на вынос.

— Дом, милый дом, — бормочу я.

Дженна тихо смеётся, снимая обувь, уже устраиваясь поудобнее. — Всё равно лучше, чем у меня, — говорит она, падая на диван. — Чувствую, что Себастьян — серийный убийца. Иногда иметь соседей круто. Но если попадётся странный, это отстой.

Я фыркаю от этого, бросая телефон на диван рядом с ней. — Закажи пиццу, — говорю я ей, наклоняясь, чтобы поцеловать её в мягкие губы. — Я приму душ.

Она ухмыляется мне, уже тянется за пультом. — Не торопись.

— И эй, — добавляю я, кивая на небольшой запас на столе. — Можешь покурить, если хочешь.

Её карие глаза слегка загораются. — Не откажусь.

Я даю ей полуулыбку, затем поворачиваюсь и направляюсь в ванную, закрывая за собой дверь и задвигая замок. Как только он щёлкает, всё меняется.

Тишина смыкается.

Зуд внезапно успокаивается. Это странная вещь, которая происходит, когда ты знаешь, что сейчас получишь дозу. Твоё тело расслабляется, потому что мозг говорит ему: «облегчение близко».

Я наклоняюсь над раковиной на секунду, впиваясь пальцами в край, глядя на своё отражение. Я выгляжу… нормально. Уставший, может быть. Немного измотанный. Но как бармен, который всегда не спит допоздна, это логично, что я выгляжу так. Ничто не выдаёт человека, который разваливается.

Вздох срывается с меня. Я сказал ей, что хожу на собрания и пытаюсь завязать. Моя челюсть сжимается, когда я отвожу взгляд. Затем я двигаюсь. Мои руки не трясутся, когда я достаю всё и готовлю с лёгкостью.

Достаточно. Вот правило. Достаточно, чтобы притупить остроту. Достаточно, чтобы сгладить всё, чтобы никто не заметил. Чтобы я мог сидеть на этом диване и смеяться над любой тупой передачей, которую она смотрит, и притворяться, что я, блядь, в порядке. Я перетягиваю руку, моё дыхание уже замедляется, когда предвкушение подкрадывается.

Игла входит, и всё затихает.

Моя голова откидывается, глаза закатываются, когда тепло разливается быстро и тяжело по венам, заглушая шум, зуд, постоянную, блядь, потребность, которая разрывала меня изнутри с девятнадцати лет.

Блядь. Облегчение.

Я медленно выдыхаю, моё тело расслабляется, когда я пережидаю ещё секунду, достаточно долго, чтобы погрузиться в это, не позволяя этому утянуть меня полностью. Я говорю себе, что контролирую ситуацию, но я знаю, что нет. Не по-настоящему. Но по крайней мере я не отключаюсь.

Я быстро убираюсь, мою руки, плещу воду на лицо, будто этого достаточно, чтобы стереть то, что я только что сделал. И следующие десять минут я стою под горячей водой с закрытыми глазами, чувствуя, как вода скользит по телу. Героин просачивается сквозь вены, медленный и сиропный, погружая меня в тяжёлую усталость. Так, как мне нравится.

Так, как мне нужно.

К тому времени, как я отпираю дверь, моё выражение снова нейтрально. Моё тело расслаблено так, что может сойти за расслабленное и совершенно нормальное. Я возвращаюсь в гостиную, и Дженна свернулась на диване, смеясь над чем-то по телевизору. Jersey Shore. Громко, хаотично и нелепо. У неё в одной руке кусок пиццы, в другой косяк, дым вьётся в воздух через приоткрытое окно рядом.