Я киваю. Встаю.

На выходе бросаю, не оборачиваясь:

— И, кстати. Я не раскаиваюсь. Можете так ему и передать!

Саня Бойцов

Воздуха нет. Вообще. Как будто сжали стены. Камера — как купе в поезде, только вместо двух человек — восемь. И это если не считать того, что один спит на лавке, другой на полу, третий сидит на корточках, потому что больше негде. Потолок низкий, света мало, воняет потом, грязными ногами и человечьим страхом. Я сижу, прижавшись спиной к стене, в углу. Тут хотя бы не задевают, когда мимо проходят. Вдох — тухлое тепло. Выдох — злость. Лампа под потолком то мерцает, то гаснет, как будто тоже хочет сдохнуть. Я сижу здесь двое суток. Или трое? Похуй. Голову мутит. Мысль — одна. Кто подкинул. Кто знал. Кто слил. Только у одного человека был повод, была причина, была возможность. Я целовал этого человека пару дней назад. А теперь хочу задушить голыми руками.

Эмма. Все срослось само собой.

Сначала, я думал меня подставил кто-то из братской династии, чтобы вывести из игры. Край — слил кто-то из мужиков, чтобы занять мое место. А потом в камеру стали заселять первых пребывающих, и всё стало на свои места. Из близких в хату заехали Гриня и Миха, остальных раскидало по другим. Они от души мне поведали, как пересрали, когда я не приехал, как не знали, что делать. Думали, меня уже хлопнули. Долго совещались, решали, стоит соваться или нет, в итоге временно избрали лидером Бубна и поехали наказывать чеченцев. Разговор завязался очень горячий, с первого приветствия. Чеченов было не меньше наших, бойня планировалась капитальная. Гриня сказал, что кто-то из наших пиздюков в ужасе ломанулся в кусты. Битва вот- вот должна была начаться и тут нагрянул ОМОН. Дальше треш. Кто-то начал палить, кто-то бросился в рассыпную. Чечены открыли огонь, начался неуправляемый замес. Зацепило кого-то из наших. Мы не первый день в теме, не в первый раз в СИЗО, и беспределом никогда не занимались. Все знают: накрыли — лучше лечь лицом в пол и через пару дней выйти. Преступления- то не было. Гуляй дальше. А тут почти третья чеченская кампания, под пулями. В результате повязали почти всех. И наших, и этих. СИЗО ломится от такого резкого наплыва. Мужики в стрессе. Очень тупо вышло, так ничего и не решили, а теперь могут присесть за покушение на представителей власти. И все гадают — кто же сдал? Кто мусорнулся? Точно не чеченцы, они бы тогда не палили. А из наших кто? Если все на месте. Кто, кто?

Блогер, сука! И пидарас Виталик, которого настоятельно просили с ней не разговаривать и ни на что не соглашаться. Помощник хуев! И эта… звезда… Ненавижу просто! Сдала мусорам, а теперь передает передачи. Чтобы что? Чтобы я умилился ее заботе? Спасибо, милая, что посадила, чтобы меня не застрелили! Всё внутри будто замёрзло. Я же знал, что она такая. Просто был слишком ей очарован, закрывал глаза на то, какие мы разные. Думал, как-то притремся. Но нет.

Эмма не дала мне сделать то, чего я хотел. То, чего требовала моя душа и мои принципы. Влезла, перекрыла кислород, мокнула головой в дерьмо. Мне не страшно здесь сидеть, я привык к спартанским условиям. Но она спрятала меня за своей юбкой, не смотря на то, что свой выбор я сделал, и был готов ко всему. Создала неприятности куче людей вокруг. Еще неизвестно чем это закончится. Что будет, если мужики узнают откуда растут ноги? Мне в своих стрелять? Проблема не решена, все сидят, смотрят на меня косо, будто догадываются. Вот не зря баб никогда ни во что не посвящают. Ну нельзя! Иначе будет такой беспредел! Чувствую себя ужасно злым и чертовски униженным! Преданным! Слабым! Хуже было только первые часы в камере, когда я здесь, один, а все остальные — там. И я ничего не могу сделать и ничем не могу помочь.

— Бойцов! На выход!

Голос с той стороны решётки, как удар по голове. Поднимаюсь медленно, лениво — колени затекли, мир перед глазами двоится. За спиной кто-то бухтит:

— А почему только Бойцов? А нас когда? Прости, брат. Сейчас мы не в одной лодке. Тебе же не связала руки твоя же женщина, не давая принимать решения.

Конвойный молчит, только кивком показывает — за мной. Иду по коридору, как по прямой кишке. Стены облупленные, запах плесени и мокрой куртки. За каждым углом — подозрение. Каждый взгляд — будто осуждает, догадывается.

Дверь скрипит. Вхожу. За столом — знакомое лицо. Помню его интонацию: вежливый, но как будто костяшками по зубам.

— Ну, проходите, Бойцов, проходите, — говорит, будто старого приятеля встречает. — Присаживайтесь.

Сажусь. Молчу. Он листает бумаги с таким видом, будто решает, не назначить ли мне расстрел, и на обед.

— Экспертиза пришла. Ваших пальчиков на зиплоках нет. В пакетиках пустышки. В крови — алкоголь, но, к счастью, у нас за это пока не сажают.

У меня будто воздух из головы вышел. Даже не радость — опустошение. И совершенно никакого облегчения. Просто тишина.

— И? — переспрашиваю тупо.

— Я говорю, свободны вы. Можете идти.

Молчу. В горле першит. Хочется выругаться, засмеяться, бросить ему что-то типа: "Ну спасибо, блядь, за гостеприимство!" Но сдерживаюсь. Он смотрит внимательно, чуть прищурившись, потом добавляет, не отрывая взгляда:

— И, Бойцов… Пожалуйста, не убивайте свою женщину, ладно? У меня из-за вашей банды дел по горло и куча проверок. Мне некогда этим заниматься.

Я даже не удивился. Видимо, все всё знают. У нас в городе слухи быстрее электричества.

— Я вывезу ее в другой регион, — бурчу, вставая. Он усмехается.

Выходим в коридор. Двери за спиной — хлопают как пасть. Я один. Свободен. Но будто голый. И голос этого мента в голове: «Не убивай свою женщину»

Смешно. Если б можно было — убил бы к ней чувства.

Свет бьёт в глаза, как фонариком в рожу на разборке. Я морщусь, щурюсь, будто вынырнул из колодца прямо на прожектор. Коридоры закончились, ментовские двери закрылись за спиной, и я снова на воздухе. От свободы першит в горле. Пахнет свежей листвой, дождем и бензином. Двигаюсь быстро, не оглядываясь. Хочу домой. Душ, тишина, водка. Надо набухаться, чтобы опять отключиться. А сердце уже чует беду.

И точно. Вот она. Быстро мчится с другой стороны здания, от центрального входа.

Я пытаюсь проскочить мимо, сжавшись, как шпана мимо участкового, но она несется так стремительно, что в следующее мгновенье я уже ощущаю на себе ее руки. Я делаю шаг назад, но поздно. Эмма уже прижимается, уже тараторит, уже цепляется за грудь, как будто я её спаситель, а не тот, кому она чуть не устроила уголовку.

— Не злись на меня, пожалуйста! — говорит сбивчиво.

— Отойди, — говорю хрипло. — Пока не поздно…

Она только крепче хватается и пытается преградить мне дорогу.

— Ну, Саш, — смотрит тоскливо.

— Отойди, говорю, — повторяю громче. Хватаю ее за плечи, отставляю ее в сторону и быстро иду дальше.

— Саня, ну подожди! Так же всем будет лучше. Я же узнавала, все ваши — живы. Только травмы и ранения.

— Да ты чё, издеваешься? — вскидываюсь, пытаясь отцепить её руки. — Кому так будет лучше? Мне? Ты меня спросила? Лучше от того, что я просто съехал? Отсиделся как крыса?

— Но я не хотела…

— А мне плевать, что ты хотела, — взрываюсь с яростью. — Хотела или нет — ты сделала. И я тебе этого не прощу. Никогда. Я был готов уступать тебе в какой-то херне, чтобы ты порадовалась. Но я не позволял решать за меня мою судьбу. Чтобы потом всю жизнь думать о том, что я сыкло! Что я отсиживался, когда прессовали наших, когда убивали Костенко, когда делили мой город! Враги забрались в мой дом, убили моих собак — моих друзей, мою семью! До смерти напугали мою женщину, угрожали мне, запугивали. А я? Не отомстил за это? Позволил так себя нагнуть? Молча схавал и продолжил спать с любимой? А нет! Это же ты позволила так меня нагнуть! При этом, сама в критической ситуации, ты не побежала — осталась, чтобы попытаться мне помочь! А мне такой возможности не дала… Спрятала меня, как желторотого молокососа… Уйди от меня, Эмма! Пока я что-нибудь с тобой не сделал! Езжай домой! Ты хотела, чтобы я остался целым — я остался! Но вместе мы больше не будем! Я даже смотреть на тебя не могу!