Киваю. Смотрю злобно, потом морщу нос и шиплю. Саня широко улыбается мне и выходит.

Саня Бойцов

— Что она делает? — остолбенело спрашивает Бубен, слегка приоткрыв рот. Остальные пацаны смотрят на Эмму ровно так же.

У меня даже нет никаких комментариев. Хуй знает, что она делает. Сидит в наушниках на подоконнике, смотрит в свой телефон, открывает рот, как будто поет, кривляется, дергает головой и водит руками. Потом молча и очень сосредоточенно пялится в экран, психует, матерится и делает то же самое. Ну может, чуть в другой последовательности. Пошел примерно шестой дубль.

Мужики нагрянули внезапно. С двумя ящиками пива. Типа в гости. Хотя раньше никогда особо не заезжали. Интересно, зачем... Неужели реально чешут языками за моей спиной и приехали посмотреть, правда ли я живу во своей веселой зверушкой.

Теоретически, Эмма должна была тут же метнуться и накрыть поляну, а потом уйти в другую комнату и не мешать нам разговаривать. Переодически возвращаться, чтобы обновить закуски и тарелки. Так должно быть. Это просто аксиома.

Фактически, она первая уселась за стол и стала ждать, когда я разберу пакеты, которые принесли парни, выбрала себе самые вкусные снеки, съела и забралась на подоконник. Снимать сториз и переодически греть уши.

Саламовых обсуждать уже никто не спешит. Мужики наблюдают за происходящим. На столе куча пустых бутылок, которые она должна убрать, но Эмма похоже даже не догадывается, что это ее миссия.

Дожидаюсь, когда она на меня посмотрит, угрожающе хмурюсь, слегка кивая головой на бутылки. Эмма глядит на меня, потом на стол, потом снова на меня, и из нее вырывается беззвучный грудной гогот, приправленный широкой улыбкой. Отправляю ей еще один опасный взгляд. А ей насрать! Снимает дальше! Ну давай же! Не позорь меня! Ты же все прекрасно поняла. За последние три дня мы неплохо научились разговаривать одними глазами.

Эмма оказалась права, из нас вышла пара, которая старается не разговаривать. Не потому, что не о чем поговорить. Я стараюсь лишний раз не открывать рот, чтобы случайно не выдать то, что так и верится на языке — позлорадствовать, что я говорил, что никуда она не денется, будет и готовить, и мыть посуду. И развешивать носки, хотя убеждала меня — что никогда в жизни. О чем молчит Эмма — подумать страшно. Скорее всего хочет сказать: «Слабак ты, Бойцов. И твое слово вообще ничего не стоит. Все равно, в итоге получается так, как я хотела». Я не знаю, почему я ей уступаю. Наверно, потому что мое правило: «порядок, ужин, улыбающаяся жена» работает только так. А если она сейчас пизданет за столом о том, как прошла вчерашняя ночь — а она может, придется пустить себе пулю в лоб, чтобы избавиться от пацанского позора.

И все равно не могу понять, по-настоящему ли это. У нее. Ситуация подвисла в воздухе. Про развод больше не заикается, не пытается сбежать. Но так как разговариваем мы мало — то, что сейчас происходит мы не обсуждаем.

Видимо Эмма сняла удачный дубль, по крайней мере, она одобрительно кивнула, улыбнулась и спрыгнула с подоконника. Проходя мимо посмотрела на меня с таким ехидством, что я тут же напрягаюсь и боюсь, что сейчас что-нибудь выкинет. Но она с громким цоканьем собирает со стола пустые бутылки и со звоном отправляет их в мусорное ведро. Перед тем как скрыться — еще один взгляд, хитрый и властный, как будто это я пошел у нее на поводу, а не она у меня. Бля… Скорее бы уже они свалили, а мы ведь даже базарить еще не начали.

Вижу, что Эмму провожаю не только я. Остальные тоже смотрят ей в спину.

— Сань… может помощь какая нужна? — грустно спрашивает Бубен.

Еле сдерживаюсь, чтобы не заржать, просто мотаю головой. Пусть думают, что она больная на голову. Блаженная. Все лучше, чем знать, какая она на самом деле.

***

Мы сидим на веранде, пьем пиво. Воздух тёплый, влажный, с леса несёт травой и костром. Пацаны гудят, кто-то щёлкает крышкой от бутылки. Эмма где-то в доме, надеюсь, не снимает очередной цирк.

— Я тебе говорю, — бубнит Лютый, — у них конкретная крыша. Не те, что по подворотням бегают, а настоящие. Официальные. Судья, зампрокурора, может, даже кто в мэрии.

— Бля, — вставляет Бубен, — у меня два клиента свалили с офиса. Саламовы предложили им аренду по рублю, но с условием — переходят под них. Те и ушли. Сказали: «Не хотим проблем».

— У Саламова старшего зять какой-то чиновник, — говорит Гриня, — вроде зам главы района. Через него и лоббируют. А менты вообще с ними на шашлыки ездят. Видел фотки.

— Ты видел фотки? — Миха щурится. — Или тебе сказали, что видели?

— Видел, видел, — отмахивается Гриня. — Саламов с майором в обнимку на природе. В футболках с надписями «настоящие мужчины».

— То есть они теперь настоящие? — усмехаюсь я. — А мы тогда кто?

— Мы? — Бубен пьёт из горла. — Мы, походу, вымирающий вид.

На секунду наступает тишина. Я чувствую, как она давит. Густая, как смола. Будто все мы понимаем: что-то заканчивается. Настоящая улица уходит в прошлое. И никто уже не будет разруливать по понятиям. Всё теперь — через нотариуса.

Провожаю пацанов до калитки. Лютый долго жмёт руку, смотрит с прищуром. Будто говорит: «Ну чё, держись, брат». Бубен косится на дом, хмыкает. Миха с Гриней молчат, грузные, задумчивые. Тоже чувствуют — шторм на горизонте.

Закрываю за ними ворота, и будто что-то захлопывается внутри. Всё не то. Не так. Пахнет тревогой.

Захожу в дом. Тихо. Только холодильник гудит и часы тикают.

Эмма сидит на полу в зале, обложилась подушками, в футболке до колен и с какой-то резиновой маской на лице. Когда я вхожу, резко вскидывает голову — улыбается.

— Что-то случилось? — видимо, по моей морде понятно, что я не в настроении.

Не отвечаю. Прохожу мимо, стаскиваю с себя футболку, бросаю на стул. Она следит за мной глазами. Потом встает, подходит, встает рядом.

— Это из-за того, что я не стала играть в служанку?

Я молча мотаю головой.

— Какая жалость! А я думала — накажешь! — еще одна широкая улыбка, и Эмма виснет на моей шее.

Я смотрю на неё. Такая... дура. Беззащитная и наглая одновременно. Вчера чуть не разнесла мне психику, сегодня скачет вокруг, как игривый котёнок. Брови поднимает, гримасничает. Эмма видит, что я не настроен ни на секс, ни на беседы. Тяжело вздыхает и обнимает меня. Проводит рукой по моей спине, гладит, медленно, долго. Я все еще в стрессе, но в груди что-то оттаивает. И немного успокаивается. Чуть-чуть. Мы молчим. Только её пальцы водят по моей коже. Тепло и убаюкивающе.

Ночь. В доме тихо. За окном только ветер в соснах и редкие щелчки от старых брусьев. Она дышит неровно. Спина голая, тёплая, прижатая ко мне. Рука сжимает мою ладонь. Воздух тяжёлый, пахнет её кожей, потом, и уже чем-то родным. Я кладу подбородок ей на плечо, скольжу губами по шее. Эмма поворачивается ко мне. В темноте вижу её глаза — блестят. Не говорит ни слова. Просто смотрит. И целует. Медленно. Не как раньше — в пьяном угаре, не в истерике. А будто по-настоящему. Серьёзно. Её губы мягкие, горячие. Мы снова касаемся друг друга, но на этот раз не просто телами. И в этом поцелуе больше, чем в том, что было до него.

— Расскажи мне что-нибудь о себе? — шепчет тихо.

— Что? — отвечаю в пол голоса.

— Не знаю. Что угодно. Когда у тебя день рождения?

— Двадцать пятого июля.

— Лев, — Эмма снова улыбается, — Так и знала. Это снимает с тебя часть вопросов. А у меня восьмого ноября. Я — скорпион.

— Я знаю, дата рождения есть в свидетельстве о браке.

Пара секунд молчания и следующий вопрос задаю уже я.

— Мы совместимы?

— Вообще нет! — со смешком отвечает Эмма.

— Значит, твои гороскопы — полная херня!

— Как скажешь, босс! — говорит, наверное, чтобы меня порадовать, — Расскажи про свою семью.

— Моя семья — это ты, пацаны и собаки, — произношу хрипло.