— В каком-то убогом отеле. У меня всего пару дней для того, чтобы убить этот вопрос.

— Если твой муж согласен разводиться.. А не захочет убить тебя, за то, что ты тогда слиняла не попрощавшись.

Милка хихикает.

А я уже не смеюсь.

— Слушай, а давай ты со мной? — вдруг говорю. — Мы очень давно не виделись. Заодно и поддержишь меня морально. Вдруг он меня в багажник закинет, а ты свидетельницей станешь.

— Я бы с радостью… — Милка вздыхает. — Но у меня тут ад. У старшего понос, у младшего ветрянка, муж с температурой и характером тёщи.

— Прекрасно…

— Но ты можешь заехать ко мне! Хоть посидим, поболтаем, я чайник поставлю.

— Пожалуй, в другой раз! — отвечаю бегло и мое лицо перекашивает от ужаса.

Я слышу, как она смеётся в трубку. Весело, звонко, как раньше. И становится немного теплее. Но только немного.

— А Лиска? — спрашиваю, цепляясь за последнюю соломинку.

— У неё младший только родился, ещё грудничок. Она вся в молоке и пюре. У неё вообще трое! Думаю, тоже пас.

— Ну замечательно, — бормочу я. — Обложили меня материнством. Все, кроме меня, устроили уютный ад. А я одна, как дура, ищу бандита, чтобы развестись.

— Ну ты ж сама хотела быть особенной, — говорит Мила с усмешкой. — Вот и будь!

Я отключаюсь, глядя на тихую, неторопливую улицу, которая будто замерла и не дышит. С этим всё-таки надо как-то разобраться.

К вечеру я всё-таки решаюсь выйти. Надеваю самое скромное из дорогого — длинное кашемировое пальто, каблуки и минимум косметики. Волосы собираю в низкий хвост. Ничего вызывающего — сегодня я дипломат, а не звезда. Настоящая леди. Мне нужно уговорить человека. Мужчину. Мужчину с уголовным шлейфом.

Обаяние или деньги, — думаю я, глядя в зеркало. Лучше оба. В идеале — быстро, мирно и с улыбкой.

На улице — мартовская слякоть, которую я помню с детства. Всё серое, плоское, промозглое. Люди те же. Машины те же. Даже аптека на углу с тем же выцветшим крестом. Тут не просто ничего не изменилось — тут будто и времени не прошло.

От этой мысли тянет под ложечкой. Я не скучала по этому городу. Никогда. Но теперь он будто смотрит на меня и тихо говорит: Ага, вернулась, красавица?

Я иду медленно, каблуки стучат по асфальту, и я чувствую себя глупо. Потому что не знаю, куда иду. Бродить по городу в поисках собственного мужа — звучит как дешевая комедия. Но мне не смешно.

Первым делом заглядываю в один из ресторанчиков в центре. Он когда-то считался «приличным местом» — с кожаными диванами, кальянами и охраной на входе. Я представляю, как в таких заведениях сидят криминальные авторитеты: расправляют плечи, обсуждают «вопросы», пьют виски и щёлкают пальцами, чтобы официантки метались.

Внутри — пусто. Одинокий мужчина пьёт чай. За стеклом — ветер. Бармен скучает и играет в телефон. Никаких «смотрящих». Никакого Сани.

Выдыхаю и иду дальше.

Второе место — такое же. Даже охраны нет. Только надпись на входе: «Вежливость — наше всё!» Я хмыкаю.

Бродить в одиночку — не так уж и весело. Но я упрямая. Сегодня я хотя бы пойму, где водятся такие, как он.

Я уже собиралась сдаться и поехать обратно в гостиницу, когда заметила их — у подъезда, возле старой парикмахерской. Пацаны. Лет по шестнадцать-девятнадцать, в спортивках, с одинаковыми подстриженными затылками и сигаретами в зубах. Смеются громко, дерзко, пинают бутылку из-под колы.

Я притормаживаю. На фоне этих мальчишек всё детство всплывает в памяти: в городе всегда была иерархия. Младшие таскали сигареты, сторожили и передавали. Кто-то бегал за шавермой, кто-то — раздавал подзатыльники тем, кто «не по понятиям».

Если Саня Бойцов теперь кто-то вроде «смотрящего», то шпана должна знать его лицо. Или хотя бы кличку.

Я выдыхаю и подхожу ближе, не давая себе времени передумать.

— Эй, ребята. — Я улыбаюсь. — Можно вопрос?

Они оборачиваются. Один — с косичкой на затылке, второй — с золотым зубом, третий вообще с пивом в руках. И все в упор пялятся.

— Чё надо, дамочка? — лениво бросает один.

— Саня Бойцов. Знаете, где найти?

Мгновение — тишина. Потом один хихикает, второй скалится.

— А зачем тебе Боец? — спрашивает тот, что с пивом. — Помоложе не интересует? Мы ничем не хуже, обогреем, приласкаем!

— Я его жена, щенок, — отвечаю нагло.

Наступает гробовая тишина. Косичка поперхнулся дымом, а золотой зуб даже сигарету выронил.

— Ты? — переспросил кто-то. — Жена?

Я киваю, чувствуя, как у меня внутри всё сжимается.

— Слушай, если это розыгрыш, то ты красава, — говорит пивной, — но Саня баб не держит. Особенно таких. У него вообще… — он делает неопределённый жест. — Свои приколы.

— Я. Его. Жена, — повторяю, чётко и по слогам. — Я в Москве живу. Мы были без связи, я потеряла телефон и мне срочно нужно его найти.

Парни переглядываются. Интерес уже нешуточный.

— Ладно, может, и найдём. Только ты сначала номерочек оставь, а то вдруг потом и нас поищешь. Мы не гордые, — ухмыляется один.

Я делаю шаг ближе, смотрю в глаза и холодно говорю:

— Я передам Сане, что ты положил на меня глаз, думаю, он будет в восторге!

Они замолкают. В их глазах что-то щёлкает. Видимо, фраза про Саню всё-таки сработала.

— Да в «Ладье» он должен быть, — бурчит один. — Если никакого кипиша нет. Рули туда.

— Спасибо, мальчики, — улыбаюсь я и разворачиваюсь.

Позади слышен свист и «ух ты, баба-жесть!». Но я не оборачиваюсь.

Саня Бойцов

Я сижу за привычным столиком у окна. Спина — к стене, взгляд — на вход. Привычка. Не то чтобы я жду кого-то конкретного, просто так спокойнее. Пацаны рядом, мясо дымится, водка в графине холодная. Лютый гоняет официантку за соленьями.

— Ты видел, как Семён вчера с Багровым сцепился? — спрашивает Бубен, налегая на салат. — Там такое шоу было…

— Видел, — хмыкаю. — Дурак он. Сначала суётся, потом спрашивает.

— Ну, Багров, понятно, тот взрывной. А Семён у нас теперь кто — смотрящий по магазинам?

— Если не передумает, будет смотреть снизу вверх. Из-под земли.

Пацаны смеются. Миша, самый молодой, ерзает на месте и постоянно смотрит на часы.

— Торопишься куда-то? — спрашиваю подозрительно.

— Да так… Анька ждет… — отвечает и прячет глаза.

— Подождет, — говорю и тянусь к графину, — На то она и баба, чтобы сидеть дома и мужика ждать. Ты молодой еще, послушай умных людей, бабу сразу нужно ставить на место. Чтобы не лезла никуда. Сказал— дела, значит, дела!

— Да ее поставишь… — нервно бормочет Миша и опять косится на часы.

Бубен злорадно гогочет, Гриня выбирает из тарелки с соленьями патиссоны и закидывает их в рот.

— Так, что, Миха, не давай собой крутить! — произносит сквозь набитый рот Гриня.

— Саня дело говорит, — кивает Лютый, а меня так раздражает понурый вид Михи, которому не терпится поскорее отсюда слинять к своей телке, что хочется дать ему подзатыльник.

— Вот я в жизни перед бабой не лебезил, и тебе не советую! — я хмурю брови.

Смех, одобрительные «вот это правильно» и стук рюмок. Опустошаю стопку, морщусь от горечи и выдыхаю в запястье, по инерции смотрю на входную дверь и мир на секунду замирает. Или не на секунду.

— Саня, ты чё? — Бубен щёлкает пальцами.

Я не отвечаю. Я не верю своим глазам. Забываю, как дышать. Цепенею.

Это она. Эмма.

Стоит у входа, как видение из давно забытого прошлого. В какой-то гламурной хрени, волосы аккуратно уложены, пухлые губы и глаза как лед. Такая же дерзкая, как была. Только теперь старше, ещё красивее, дороже, ярче. Женщина, от которой пахнет большими деньгами, чужими городами и недоступностью.