Я подошёл, обнял сзади, прижал губы к её затылку и сказал:

— Если бы ты всегда была такая милая, я бы женился на тебе второй раз.

— Боже упаси, Бойцов, — фыркнула она со смехом, — Я немедленно это исправлю! Это была пробная версия на время отпуска!

Так и закончились выходные. В машине тихо, я все так же переодически на нее смотрю. Спит сбивчиво, губы приоткрыты. Иногда поворачивается и что-то невнятно бормочет — наверное, ругается даже во сне. Я смотрю в зеркало, и сердце ёкает. Мне очень не хочется домой. Впервые за долгое время мне было спокойно. Но, конечно, всё хорошее имеет мерзкую привычку заканчиваться.

Телефон в кармане начинает вибрировать. Я выдохнул, выдернул его одной рукой, не отрывая взгляда от дороги. На экране — Бубен.

Ну вот, началось.

— Алло.

— Саня? Ты где? — голос глухой, зашуганный.

— В дороге. Часа четыре максимум. Что там?

Он молчит. Я сразу напрягаюсь. Это не его стиль — он обычно выпаливает всё с ходу.

— Ну?

— Пизда, Сань… Костенко убили.

В голове будто хлопок. Руль в руках становится холодным, пальцы сжимаются до хруста. Я замираю. Мотор гудит, дорога летит под колёсами, но всё — как будто в ватной тишине.Костенко — это не просто авторитет. Это смотрящий по нашему городу, человек, через которого шли все крупные потоки, решались любые вопросы. Он был неуязвим.

— Где? Когда?

— Вчера ночью. У подъезда. В затылок. Без шума, без следов. Нашли утром, как собаку.

— Кто?

— Пока никто ничего не понял. Но ты сам знаешь, Саня — это уже не просто разборка. Это передел. И если Костенко снесли, то мы — следующие на очереди.

Эмма ворочается на заднем сиденье, что-то сонно бормочет.

Я смотрю в зеркало — как же хорошо было всего минуту назад.

Но всё, теперь закончилось.

Дорога до города показалась бесконечной, но я молчал. Смотрел на асфальт, держал руль двумя руками, не включая музыку. Эмма так и спала на заднем сиденье, свернувшись калачиком, укрывшись моей курткой. Такая беззащитная. Такая нежная. Всё внутри сжималось. Мысли не давали дышать. Кто убрал Костенко? Что теперь будет? На кого опираться? Кто станет следующим? А если уже выбрали?..

Костенко был железным щитом. Пока он был жив, мы жили по понятным правилам. Теперь — как карта ляжет. И что-то мне подсказывало: ляжет она хуёво.

Я не знал, кого коснётся зачистка. Но знал точно — чисто не будет.

Когда мы въехали в город, день близился к обеду. Эмма начала ворочаться. Я подъехал к нашему забору, заглушил двигатель и пошел к дому. Обошел его снаружи, посмотрел внутри. Пока все тихо. Вернулся в машину, забрался на свое сиденье и обернулся.

— Эмма, просыпайся, мы приехали.

Она открыла глаза, сонные и не понимающие. Потянулась, прикрываясь курткой.

— Уже? — говорит зевая.

— Малыш, я очень тороплюсь, — стараюсь ее поторопить, — Я не буду заходить, отправлю Виталика, чтобы привез тебе еды.

— Почему ты не зайдешь?

— Дел по горло. Буду поздно. А может вообще не приеду. Не теряй меня.

— Саш.. — в ее голосе тревога, но я уже вылез, подошёл и открыл ей дверь.

— Только закройся. И сразу отвяжи собак. Пусть во дворе гуляют. Они задолбались столько дней сидеть в клетке.

Она села, прижала куртку к груди. Смотрела снизу вверх, как будто хотела что-то спросить — но не стала.

Я только вздохнул, провёл рукой по её щеке.

— Всё нормально, не волнуйся. Просто будь дома. Хорошо?

Она кивнула.

Пока Эмма шла к вольеру, я не сводил с нее глаз. Она скрылась за углом, а я стоял несколько секунд, слушая, как в глубине двора радостно завизжали собаки.

И только тогда сел обратно за руль и поехал навстречу будущему, которое, похоже, больше не обещало быть спокойным.

Эмма

Я лежу поперёк кровати, с мокрыми волосами, в одном полотенце. На теле ещё осталась приятная свежесть от душа, в комнате пахнет лавандой и деревом. Я скидываю полотенце и заворачиваюсь в одеяло, как в кокон. Мне больше не хочется спать, я просто лежу и думаю. Про нас. Про Саню. Про эти три дня, что мы провели в Сочи.

Не помню, когда в последний раз так здорово проводила время. Мне вообще ничего не хотелось, ни думать о будущем, ни публиковать сториз, ни позировать на каждом углу, как обезьянка, а потом долго редактировать фото. Мне просто хотелось наслаждаться моментом. Жить здесь и сейчас. Мы ели шаурму у моря, валялись в спа, плавали в бассейне, целовались в горячей воде. Я дразнила его, он злился понарошку. А потом снова целовал — уже не понарошку. Я снова и снова вспоминаю, как мы смеялись в хаммаме, как он таскал меня на руках по номеру, как отказывался покупать мне бикини с открытой попой, как кормил меня с рук в каком-то деревенском кафе. Он был немного дикий, временами грубый, но добрый. Заботливый. Настоящий.

Я закрываю глаза и прижимаюсь щекой к прохладной подушке. Я дура. Абсолютно безнадёжная. Потому что в него влюбилась. Глупо это отрицать. По мне же все видно, и по Сане тоже видно.

Я открываю глаза и утыкаюсь взглядом в потолок. Бесцветный, как и всё вокруг. Как же тут все таки неуютно. Скучно, серо, как в берлоге одинокого медведя. И главное — пусто. Без Сани, особенно. Я встаю, закутываясь в одеяло, и медленно бреду по комнате. Ловлю взглядом свою расческу на подоконнике, баночку с кремом, оставленную на тумбочке, бокал с недопитым соком. Единственное живое — я. Всё остальное — как будто сонное. Дом, в котором будто остановилось время.

Мне хочется добавить сюда тепла. Не физически — здесь и так тепло. А по-настоящему. Я бы повесила шторы. Купила плед в крупную клетку. Поставила свечи с запахом ванили. Взяла бы что-нибудь розовое — чисто из вредности. Пусть даже чашку. Или подушку в форме сердца. Не потому что люблю кукольный стиль. А потому что хочется, чтобы здесь что-то напоминало — я дома. Мы дома. Даже если это временно. Даже если всё не продлится долго и опять полетит к чёрту.

Я подхожу к комоду, провожу пальцем по краю. Пыль. Без нас уборщица не приходила. Вытираю пыль футболкой, которую собиралась бросить в стирку. Автоматически, не задумываясь, что я делаю. Я усмехаюсь сама себе и думаю, что, может, с этого и начинается любовь. Когда тебе хочется вытереть пыль и повесить шторы.

Живот предательски урчит, как будто пытается перекричать тишину в доме. Я заглядываю в холодильник — там печально и пусто, как в душе бывшего. Половинка лимона, банка горчицы, два яйца и грустный сыр, который уже пора выбрасывать.

Виталик до сих пор не приехал. Саня не берет трубку.

Сижу пару минут на краю кровати, практически умирая с голода, и грустно вздыхаю. Потом решительно поднимаюсь, хватаю телефон и открываю приложение такси. Если я хочу нормальный ужин, значит, я его себе организую. Сначала хотела поесть в кафе, но теперь думаю, что Саня вернется таким же голодным, надо что-то приготовить.

Через пару минут я уже натягиваю джинсы, собираю волосы в пучок и накидываю куртку. Всё, мисс Постовская отправляется за уютом — свечками, пледом, и, главное, едой. С голодухи я могу купить целую тележку ненужного, но сейчас мне даже это кажется романтичным. Как будто я строю свой маленький мир, пока он где-то там, в своём большом и страшном.