— Здорова, — говорю быстро и тут же отвожу глаза.

Все равно на секунду успеваю зацепиться за Виталика. Смотрит скорбно, перепуганно, с сочувствием, которого мне сейчас вообще не нужно.

— Короче, отвези ее в аэропорт и проводи до самой посадки. По дороге не останавливаться. Не слушай, что она говорит. Пить, есть, болит голова, хочет в туалет — сразу: нет! Пусть хоть обоссытся, я серьезно! Ты понял меня? — произношу очень грозным и командным тоном.

Виталик медленно кивает, опять смотрит на меня скорбно. Я бы сам ее отвез. Но это опасно. А Виталик не при делах. Просто водитель. Если чечены наводили справки, знают, что пацан не в теме. Я согласился на их условия, чтобы выиграть время. Но я думаю, они мне не поверили. Как только Эмма скроется за поворотом, сразу дерну к мужикам, будем что-то решать.

Чемодан останавливается, слышу нервные всхлипы сзади. Сейчас — самое сложное. Проводить её так, чтобы не захотелось вернуться. Чувствую, как она тянется ко мне сбоку, пытается меня обнять, и делаю шаг в сторону. Не хочу. Не надо. Только этого не хватало. Опять дербанить себе душу.

— Саш… — шепчет дрожащим голосом, подходит ближе, пытается заглянуть мне в лицо.

— Пока, Эмма, — говорю хрипло, — Хорошего полёта.

— Я никуда не поеду, пока ты не попрощаешься со мной нормально, — она опять складывает на меня руки, а я сдаю назад, — Перестань! Обними меня! Вдруг мы и правда больше не увидимся!

Она снова шагает ко мне. Ее слова как нож, больно вонзаются в сердце. В груди всё сжимается, я не могу дышать, не могу ни о чём думать.

— Эмма, — не знаю, что сказать. Всё, что мне хочется, — это уйти. Но её взгляд, её дрожащие руки не дают мне этого сделать.

Делаю еще один шаг назад, но Эмма идет следом. Её рука тянется ко мне, и я ощущаю, как её пальцы едва касаются моего плеча. Я закрываю глаза, пытаясь бороться с собой, не дать себе снова поддаться. Я сжимаю челюсти, сжимаю кулаки, но вдруг понимаю, что если я сейчас не попрощаюсь с ней нормально — точно сойду с ума. И подаюсь вперед. Очень медленно, почти не двигаясь, но чувствую, как её грудь касается моей. Её дыхание скользит по моему лицу. Обнимаю её. Крепко. Так, будто это в последний раз. Хочу, чтобы она почувствовала, как я ее люблю. Её руки обвивают меня, и я сжимаю её так сильно, почти больно. Будто вкладываю в эти объятия всё. Все свои чувства, все мысли, все счастливые моменты. Я отрываю её от себя, как будто она обожгла. Тело помнит тепло, но голова кричит, что это всё не имеет значения. Мне нужно, чтобы она уехала. Срочно.

— Ну всё, хватит, — говорю я, снова отступая на шаг. — Садись в машину.

Эмма всё ещё стоит рядом, её дыхание тяжёлое, глаза полные слёз. Она пытается что-то сказать, но я не хочу это слышать. Не сейчас. Не когда каждое слово от неё разрывает меня на куски.

— Я сказал, садись. — мой голос становится жёстче. Это не я. Я не такой. Но сейчас я не могу позволить себе быть слабым. Её нужно отправить, чтобы она не осталась в моей голове.

Эмма смотрит на меня, как будто хочет что-то сделать, но, видя моё выражение, наконец, поворачивается и идёт к машине. Я стою, не двигаясь, будто не могу пошевелиться, пока она не сядет.

Когда она закрывает дверь, я задерживаю дыхание, и только тогда чувствую, как я сам, наконец, выдыхаю.

— Позвони, когда самолет взлетит, — кидаю Витале и опять увожу взгляд в сторону.

Потом смотрю как они медленно отъезжают по узкой дороге и чувствую, как погружаюсь в темноту.

Пока, Эмма…

***

База встречает привычным гулом. Мужики как обычно — кто на тачке, кто на сигарете, кто сидит в беседке, обсчитывая расклады. Все давно привыкли, что проблемы решаются здесь, на месте, без лишней суеты. Так что я не собираюсь делать из этого спектакль. Рассказываю обо всем, быстро, четко и без лишних сантиментов. Башка раскалывается от нервов и недосыпа, но продолжаю держаться. Первые пять минут — гул возмущенных голосов, выкрики, мат и угрозы. Потом замолкают, переваривают. Потом перешептываются, делясь мыслями, поднимаются клубы сигарет, толпа похожа на гулящий улей, ходящий ходуном. Воздух становится еще тяжелее. Но самое стремное, что переодически все смотрят на меня и ждут, что я скажу. А я не уверен. Вернее, уверен за себя, потому что все уже решил. Но распоряжаться жизнями других людей — не имею права.

— Так, мужики, — выдавливаю из себя. — Лично я не готов проглотить случившееся и молча, трусливо спрятаться. Отдать свое. Принять поражение. Я буду мстить, наказывать и ставить на место. Если кто-то присоединится — хорошо, если нет — никаких обид не будет.

Смотрю на мужиков, на их лица. Сосредоточенные, нервные.

— Организация у них серьезная, — добавляю, ощущая, как адреналин проникает в кровь. — Это не лохи и не коммерсы. Скорее всего, поляжет много народа. Поэтому, не заставляю и не давлю. Думайте, решайте.

Чувствую, как тишина накатывает снова. Они должны понять, что на этом нельзя играть. Это вообще не шутки. Меня пугает эта тишина. Но никто не двигается. Никто не уходит. Потом они снова переглядываются.

— Мы с тобой, Саня, — говорит Гриня. И я выдыхаю с облегчением, как будто эта тишина наконец-то скинула с меня тяжесть. — Не вопрос, мы готовы.

— Конечно, готовы! Шутишь что ли? — поддерживает его Бубен, кивая и глядя мне в глаза. — Этим чеченам не место на нашей земле.

— Чё, думаешь, мы готовы это схавать? — Лютый усмехается. Вижу, как в его глазах появляется огонь. — Теперь всю жизнь ходить и оборачиваться? Ну нет!

— Не трусить, не ссать. С тобой, брат, — Миха крякнул, щёлкая пальцами.

— Без Костыля точно не выплывете. — Голос Костыля прорывается из тени. Он не зря назвал себя так. В его голосе проскальзывает уверенность, от которой становится легче. — Когда все на ногах, нам по плечу всё. Даже такие дела.

Я смотрю на них, и внутри — тяжело, но одновременно легче. Эти люди не отступят, они идут. Все идут. И на этом моменте я понимаю, что не один. Мы одна команда.

— Значит, идём до конца, — говорю, кидая взгляд на каждого из них. — Все вместе. И пусть будет как будет.

Тишина ещё сильнее. Но в ней — сила. И всё будет по-честному.

Телефон вибрирует в кармане. На автомате вытаскиваю, но сразу чувствую, что что-то внутри сжалось. Виталя. Отрываю взгляд от мужиков и шагаю в сторону, чтобы не привлекать внимания. Жмусь в угол, закидываю одну руку на бетонную стену и беру трубку.

— Да, — в голосе сам себе не нравлюсь. Слишком много всего в голове.

— Саня, всё нормально, — говорит Виталя, его голос спокойный, как всегда. — Эмма... капризничала, но улетела. Поревела немного, но никуда не рыпалась.

Я сжимаю телефон в руке. Никаких эмоций. Просто жду, что будет дальше.

— Ты уверен? — спрашиваю. — Точно улетела?

— Ну да, чё ты. Всё нормально, Саня. Всё чётко. Глаз с нее не спускал. Никаких туалетов, никакой водички. Видел, как поднимается по трапу. Никуда не уходил, пока самолет не взлетел.

— Молоток, Виталик, — я поджимаю губы, в груди снова ноет, — Спасибо. До связи.

Нажимаю на кнопку и возвращаюсь к мужикам. Они что-то обсуждают, переговариваются, но я слышу их, как сквозь воду. Виталя сказал, что всё нормально. Она улетела. Всё как надо. Всё по плану. А будто дыхалку перекрыли. Знаю, что правильно сделал. Знаю, что нельзя было иначе. Только внутри всё царапает и режет. Но я прочувствую это потом. Если доживу.

А сейчас — нельзя думать, нельзя чувствовать. Нельзя срываться. Надо идти дальше.

Саня Бойцов

Не сплю третьи сутки. Молча сижу в машине, не решаясь войти в дом. Но спать нужно. Завтра тяжелый день. Отправил человека к армянам, чтобы передать, что назначаю чеченам встречу, окончательно все порешать. Я знаю, они будут готовиться, соберут людей. План простой — приехать и перестрелять всех к чертям. Принято единогласно. Пацаны чистят бронники и пушки. Приезжал Виталя, привез с базы новый комплект. И пакет фастфуда. Не могу жрать, молча глотаю из горла вискарь и смотрю на ворота моей крепости, которая внезапно пала. Кручу в руках флакон помады, которую постоянно забывал отдать. Пусть останется на память. Виталик ничего не сказал про Эмму, а я ничего не спрашивал. Сейчас жалею, что не поцеловал ее на прощание. Надо было поцеловать. Ничем хорошим завтрашняя заваруха не закончится, в худшем случае — кормить червяков, в лучшем — на пожизненное, за организацию преступной деятельности и убийства по предварительному сговору. Выхожу из машины, курю у капота. Дым в лицо, глаза щиплет, но так даже лучше — хоть какая-то боль, кроме той, что внутри. Сигарета дрожит в пальцах, как будто даже она знает, что всё — последний раз. Один из последних. Последняя ночь, последний шанс. Последняя ошибка.