****

Курю у машины, опершись о капот. Уже вторая сигарета, может третья — не считаю. Затягиваюсь глубоко, как будто дым может заполнить ту черную дыру, что разверзлась внутри. Бьёт в грудь, в живот, в голову. Не знаю, что больнее — пуля или это. Когда ты стоишь под её окнами, как последний клоун, а тебя просто сливают.

Жених не вышел. Эмма — тоже. Прошло уже больше двадцати минут. Я всё жду, как идиот. А внутри что-то уже давно кричит: «Всё, брат. Конец. Финита. Прощай, прости».

Я кидаю окурок, достаю новую. Курю нервно, быстро. На щеках стягивается кожа — адреналин до конца не спал. Я злой, как зверь. Униженный, вывернутый наизнанку. Не знаю, зачем ещё стою. Наверное, хочу увидеть, скажет ли она мне что-то или просто закроет за собой дверь и опять забудет, как меня зовут.

И тут хлопает дверь подъезда. Я вскидываю голову.

Эмма летит вниз по ступенькам, как комета. Лицо перекошено, волосы растрёпаны, глаза бешеные. Я не успеваю даже слова вымолвить, как она подлетает и с размаху бьёт меня кулаком в грудь. А потом на меня сыпется целая серия ударов.

— Ты ебанутый? — визжит она и снова бьёт. В плечо, потом в бок. Я пригибаюсь, прикрываюсь, но не уворачиваюсь. — Зачем ты это сделал? Кто тебя просил лезть?

Эмма опять плачет. И продолжает лупить меня кулаками в грудь. С каждым ударом всё слабее. Уже не по-настоящему. Просто из отчаяния.

— Ты все испортил! Ты не имел права! — хрипит она сквозь слёзы, ее кулаки дрожат, и я уже не отталкиваю, а просто стою, — Зачем ты им рассказал? Я тебе не жена! Я тебе ничего не обещала! Я говорила, что у нас может быть короткий, страстный и молчаливый роман!

Я не сразу понимаю, о чём она. Стою, смотрю, дышу, как после бега. Потом доходит. Она не хотела навсегда. Только на время. А потом вернуться.

— Ты превратил это в блядский скандал! В цирк! — кричит в лицо, так громко, что уши звенят.

Но я больше ничего не хочу слушать. Я уже все услышал. Я отступаю на шаг, отхожу в сторону. Стою, как пустая банка, по которой мы сегодня стреляли, и чувствую, как мои внутренности сжимаются до размеров зубочистки. Горечь проникает в меня, как яд.

Я смотрю на неё, на её рыдающее лицо, на её дрожащие руки и понимаю, что успел стать для нее только моментом. Делаю еще один шаг в сторону, трясущейся рукой достаю еще одну сигарету. Последнюю. Прикуриваю. Сажусь в машину. Молча. Вставляю ключ в замок зажигания. Резко вжимаю газ, мой адреналин снова вспыхивает, под оглушающий визг колес и я рву с места. Каждое движение — ярость.

А Эмма остается стоять у подъезда, маленькой точкой в зеркале заднего вида.

Эмма

Я сижу на кухне и изо всех сил стараюсь держать спину ровной. Как будто это помогает удержаться от того, чтобы не разрыдаться прямо в салатницу. Артём держит кусок говядины у лица. У его идеального, ухоженного, теперь чуть помятого лица. Кровь на носу засохла, и я не знаю, что болит у него больше — лицо или чувство собственного достоинства.

Мама пьёт валосердин из стакана и смотрит на меня как на сволочь. А я сижу. Даже дышать боюсь. Я думала, что успею придумать, как повернуть всё вспять. Стереть этот день. Отмотать. Отмазаться. Придумать тысячу оправданий. Но нет.

Из спальни вываливается мамин золотой мужчина. Только сейчас, когда в доме идеальная тишина. Он чешет пузо и щурится, будто в ванной включили свет:

— Это что за шум, а? Кто-то подрался?

— Иди обратно, мой золотой, всё уже закончилось, — говорит мама.

Он смотрит на Артёма с фингалом, потом на маму с пузырьком, потом на меня — и послушно уходит. Покойся с миром, здравый смысл.

Я чувствую, как напряжение растёт. В голове гудит, будто внутри завелась оса.

— Эм, — тихо говорит Артём. — Кто это был? Он говорил правду?

Внутри всё падает. Прямо сквозь пол. Я боюсь поднять на него глаза. Я боюсь услышать себя.

— Что именно? — спрашиваю, хотя знаю, о чём он.

— Ты действительно замужем?

Вот и всё. Слово сказано. Карточный домик посыпался. Я закрываю глаза. Открываю. Киваю. Маленькое, резкое движение. Но оно как выстрел.

— По глупости поженились, а потом я в Москву уехала, — говорю сипло, — Не хотела тебе говорить.

Он долго молчит. Потом встаёт, как будто ему уже тяжело сидеть рядом со мной. Спина напряжена. Рубашка сзади помята.

— И ты решила, что если промолчишь, то всё само рассосётся?

Я не отвечаю. Я уже давно не девочка, но сейчас хочется быть ею. Маленькой. Испуганной. Чтоб кто-то просто пожалел. Сказал, что всё будет хорошо. Но никто не жалеет.

— Я разводиться приехала. Но ты видишь — с кем… С разводом вышла проблема. Он против.

— Надо ментам звонить, — злобно говорит Артём.

— Пф! Перестань! — вырывается обреченное, — Только время тратить! Он бандит местный. Мы до Москвы не успеем доехать, заявление уже где-нибудь потеряется.

— Эмма, Эмма… — вздыхает мать, и судя по всему не собирается выходить, чтобы оставить нас наедине.

— А что по поводу остального? — Артём глядит на меня серьезно, — Вы снова сошлись? Спали?

— Сам то как думаешь? — резко взрываюсь, — Он не адекватный, ты не видишь? Че ты его слушаешь? Следит за мной, ездит следом.

— Дурдом, — злобно шипит Артём и выходит в коридор и только тогда, я роняю лицо в ладони и начинаю беззвучно рыдать, не обращая внимания на маму, которая все еще стоит в кухне.

Бойцов сам все испортил. Одним единственным, неконтролируемым, вспыльчивым поступком. Я не знаю, что именно я бы сказала Артёму, каким способом отправила бы его домой. Но это нельзя было делать так. Саня зря на него злится. Он вообще не причем. Это все я…

Я давно на контракте с продюсерским центром Артема. Мой псевдоним, контент и даже моя страница — собственность центра. Еще одна бумажка подписанная по глупости. Тогда казалось, что это просто формальность. Что он — человек, который в меня верит, который сделает всё правильно, который защитит. Чтобы не думать о рекламе, не думать о налогах. А теперь? Теперь я — бренд. Стратегически упакованный проект с лицом, телом и историей. Всё, что я публикую — имеет заранее подготовленную цель. Даже если кажется, что я просто пью кофе и улыбаюсь в камеру, — на самом деле, я продаю образ. Свой. Его. Нас. Можно подумать, мне нравится дергаться, изображая пятнадцатилетнего тинейджера, или с капризным видом разбирать новые покупки. Это надо! За это мне капают отличные деньги! Можно и потерпеть! Можно было… но что будет теперь… совершенно не ясно. Но сообщать о моей измене, еще и таким способом, то же самое, что дразнить собаку, болеющую бешенством. Теперь у меня связаны руки. Сейчас всё, что я строила семь лет висит на волоске.

— Билеты только на завтра, — недовольно ворчит Артём из коридора, — Вернемся домой и будем решать вопрос с вашей местной мафией и твоим разводом. Слышишь, Эмма?

— Угу, — хлюпаю, уткнувшись в ладони.

***

Номер в гостинице был как с картинки — идеально убранный, в бежево-золотой гамме, пахнущий дорогими духами и чем-то неуловимо стерильным. Артёму удалось найти что-то действительно приличное в этом городе. Тихо, чисто, уютно. И… невыносимо.

Я стою посреди комнаты, как чужая. Как будто это не я здесь, не моё тело, не моя жизнь.

Артём сбрасывает пиджак, кидает его на спинку кресла и подходит ко мне сзади. Его руки — деловые, уверенные, холодные.

— Я так соскучился, Эм. — Его голос низкий, почти нежный. Он гладит меня по плечам.

Я сжимаюсь. Молча.