— Ты больной что ли? — отвечаю дрожащим голосом, немного заикаясь.

— Я тебе уже говорил, ты мне подходишь.

С этого момента начинаю злиться еще сильней. Похоже, у Сани не все дома. Он видел себя вообще? Где он и где я! Чокнутый! Я злобно стискиваю челюсти и задом сдаю к двери, не отрывая от него рассерженного взгляда.

— Короче, бумаги ты не подпишешь? — спрашиваю в последний раз.

— Нет, Эмма, — отвечает очень уверенно, — Мы разведемся только когда я этого захочу, а пока — ты моя жена.

Из меня вихрем вырывается дьявольский хохот, уверена, что в моих глазах сейчас пляшут черти, потому что очень хорошо знаю это свое состояние. Я широко улыбаюсь Бойцову, прежде чем схватиться за ручку двери и уйти.

— Поверь, ты очень скоро этого захочешь! — говорю загадочно и делаю шаг в коридор.

Саня Бойцов

Эмма появилась в моей жизни второй раз — и снова с ураганом за спиной. Семь лет назад всё закончилось не просто похмельем и браком. Меня тогда чуть не закрыли. Не за неё, конечно, а за еще один сумасшедший вечер — с пьяными драками, поломанными машинами и "увезённой" Гриней дамой. Менты уже дышали в затылок, дело грозилось стать серьёзным, если бы не старшие. Отмазали, вычистили. Сказали только одно: "Ты нам ещё пригодишься, не подставляйся по мелочи".

Я не подставлялся. Семь лет жил правильно. Поднимал своё. Свой район держал в кулаке. Уважение — не любовь, но мне хватало. Знал, кто где ворует, кто кого крышует, кто кому сколько должен и кто когда последний раз дёргался без спроса. Но теперь… всё пошло под откос.

Беда пришла не в лице Эммы, а с её приездом, будто она открыла ей дверь.

Армяне. Началось это тихо, еще до ее появления — бригады, стройки, свои люди. Потом начали вымывать местных. Они работали по-чёрному, брали дешевле, вели себя вежливо, но нагло. А главное — не платили. Ни процента, ни отката, ничего. Не признавали наших правил. И чем дальше, тем шире ползло это пятно: асфальт, кладка, заборы, фасады, подряды. Даже дома свои собираются строить, на продажу. Но сегодня до меня дошла совершенно немыслимая весть — их крышуют чечены. Не наши, не местные. А значит намечается большая беда. Они захотят войти в город официально, заявить свои права и поставить своего смотрящего. На своем веку я с таким не сталкивался, только слышал от старших, в прошлом десятилетии таким промышляли часто — брали в оборот маленький город, потом расширялись и «брали» следующий. Способ простой — завалить того, кто не согласен или мешает: очень принципиального следака, бизнесмена, который не хочет платить или нанимать тех, кого говорят, и местные бригады, которые контролируют, чтобы город жил правильно. Нас, получается. И самое поганое, что мы не знаем «кто» и «когда». Костенко — наш старший, пока наблюдает, призывает к повышенному контролю и бдительности. А я? Я сижу на своей базе и глотаю злость. И тут ещё Эмма. Сама приходит. Сама скандалит. Сама орёт, что звезда, селебляти, и грозится сделать меня известным. И ведь даже не боится. Или боится, но делает вид, что нет.

Дважды вошла в мою жизнь, дважды расшатала всё к чёртовой матери. Первый раз я влюбился, как пацан. Второй — пока не знаю, но предчувствие нехорошее.

Ладья. Вечер. Я снова вхожу в знакомые двери, оглядываясь по сторонам.

Дым вьётся от мясного гриля, но сегодня за столом крайне тихо. Я прихожу последним, как положено. Сажусь на своё место у окна, спина к стене, взгляд — на вход. Пацаны уже здесь: Миха ёрзает, Гриня пьёт в третьей скорости, Лютый молчит, Бубен шарит глазами по залу, будто ждет чего-то.

— Ну, чё, давайте, — говорю и наливаю. — За встречу.

Стекло звякает о стекло. Холодная водка обжигает горло. Никто не улыбается.

— Говори, Миха, — бросаю через плечо.

— Был базар, — мнётся. — Саламовы хотят забрать «квадрат» у рынка. Типа наши ребята обнаглели, поборы лупят, а они с владельцем договорились напрямую. Угрожают, если кто высунется — будут чистить.

— Это где? — спрашивает Лютый, голос хриплый.

— «Кристалл». Весь второй ряд.

— Бля, — бормочет Бубен. — Там же наши стояли лет пять…

— Стояли, — повторяю. — А теперь хотят построить павильон. Армяне бодаются за подряды, а между ними мы — как шпроты в банке. Эти не платят, те делят, нас выжимают.

— Может, наехать? — предлагает Гриня.

— На кого? — смотрю жёстко. — Они кричат, что у них крыша в краевом. Если наедем, встряхнут так, что хребет треснет. Армяне пока руками не махают, но слишком быстро растут.

Молчание. Только вилки цокают о тарелки.

— Саня, — говорит Миха, — если они вместе пойдут, у нас шансов нет.

— Пока вместе не пошли, — я хмурюсь. — Пока каждый сам за себя. Но если объединятся — да, хана.

Гриня тянется к водке, Лютый заглядывает в телефон, щёлкает пальцами официантке.

— И что делать? — спрашивает Бубен. — Ждать?

— Не знаю, — говорю медленно и растираю переносицу, — Надо думать…

Они кивают. Я подношу стопку к губам и в этот момент вспоминаю — у меня в городе теперь ещё и блогерша бегает. С угрозами. Тоже с удовольствием примкнет в другой лагерь — противостояния.

И вот где тонко — там, сука, и рвётся. Потому, что в Ладью снова входит она.

Нарядная и раскрашенная, как кукла. Я вообще никогда не видел, чтобы бабы так вычурно одевались, но ей идет. На мгновение замираю. Эмма поправляет сумочку на плече, широко улыбается и сразу собирает на себе взгляды всего ресторана. Бубен тоже ее сразу заметил, аж привстал. Ну, у него привстал точно. Первой мыслью было — рвануть вперед и запахнуть ее пальто, из под которого виднелись бесконечные ноги в коротких шортах, но вперед рванула Эмма. С той же улыбкой. Легко, вприпрыжку, будто не на своих каблуках, а в тапочках. Прямо к нашему столу.

Пока она протискивалась вдоль парней к моему стулу, стояла звенящая тишина. Но ее прервал звук мощнейшего, жуткого, позорного поцелуя, обрушившегося на мою щеку. Такое ощущение, что Эмма специально присосалась ко мне, как пиявка, издавая звонкий скрежет, а потом она плюхнулась ко мне на колени, обвила мою шею двумя руками и захлопала глазками.

— Мусик, привет! — щебечет сладенько и запах шашлыка тут же перебивается ее сладкими духами.

Пацаны в ступоре. Лютый давится мясом, Миха таращит глаза, Бубен хрипло ржёт, а Гриня роняет патиссон обратно в тарелку. Я издаю глухой, булькающий звук и плотно стискиваю рот.

— Эмма, — говорю ей сквозь зубы. — Ты что здесь делаешь?

— Ничего, — она играет ресницами. — Захотела увидеть своего любимого мужа. Разве нельзя?

— Кого? Мужа? — переспрашивает Миха, хватаясь за графин.

— А бусик не рассказывал, что женат? — она строит удивленное лицо, — Ой… Да и ладно… Я привыкла, что Сашуля очень скрытный!

Пацаны молчат. Только Бубен пытается сдержать хохот. Лютый смотрит на меня жёстко, с вопросом: «Что за цирк, Саня?».

— Я — Эмма, — она улыбается еще шире, по очереди тянется к мужикам, протягивая руку, — Блогер. Певица. Модель. Актриса. Танцовщица. Вайнер. Распаковка. Амбасадор шампуня «Секрет Шелка». Два с половиной миллиона подписчиков в Инстаграм. Вы есть в Инстаграме? Подпишитесь на меня! Эмма Бьюти, без пробела, без нижнего подчеркивания.

Я понимаю, что она делает. Шоу. Нарочно. Назло. И, судя по глазам, ещё и на полной импровизации. Сейчас я сверну ей шею!

— Ты не в себе? — шиплю, прижимая её колени, чтобы не задергались.

Щека, которую она только что чмокнула, горит. Я медленно убираю её руку со своего плеча, держа ее запястье двумя пальцами, но давлю на него довольно крепко, чтобы она сразу понимала, что ей придет конец, когда мы отсюда выйдем.

— Ты что, злишься? — кокетничает она, но я вижу: глаза забегали, испугалась. Правильно.

— Как ты себя ведешь? — говорю уже громче, хрипло, — Домой пиздуй! И без предупреждения больше не заваливайся! И если я еще раз увижу тебя в таком виде…