Он вдруг улыбается, будто ничего не сказал.

— Саша, брат, — говорит тот же чеченец, делая ещё шаг. — Мы ведь не дураки. Знаем, кто ты. Слышали, что мужики за тобой идут. Слышим, как имя твоё звучит. Есть два пути, понял?

Я не отвечаю. Смотрю прямо в глаза. Он усмехается, продолжает:

— Или ты выходишь отсюда ногами вперёд, а следом все твои — в расход. И баба твоя в расход. Или второй вариант. Ты своим людям скажешь: сидим ровно. Никто больше никуда не лезет.

Он делает паузу, поднимает руки ладонями вверх:

— Мы пришли по-человечески. Один раз. Второго не будет.

Я стою. Молча.Сердце грохочет. Глаза жгут. Он делает шаг назад.

— Думай, Саша. Прямо сейчас.

Либо ты нам киваешь — и живёшь. Либо не киваешь — и умираешь.

— Вместе со всеми остальными, — добавляет кто-то сзади.

Тишина. И я знаю, что выбора, по сути, нет. Чеченец пристально смотрит в глаза. Не моргает.

— Сейчас, Саша. Прямо сейчас.

Слышу, как один из них перехватывает оружие поудобнее.

—Ну, — говорит чеченец, — ты же умный. Понимаешь, что семья — это не только кровь. Это все, кого ты готов хоронить.

Он медленно поднимает бровь.

Смотрит в лицо и ждёт.

Я делаю шаг вперёд. Один. Второй.

Смотрю ему прямо в глаза. Тишина такая, что слышно, как щёлкают мои пальцы — я сжимаю кулаки, отпускаю. Снова сжимаю. Медленно.

Я мог умереть с похмелья, когда отмечал свой развод и не достаться врагу, но судьба распорядилась иначе.

Эмма

Я вылетаю из дома, как из горящего ада. Дышать не могу — в груди всё сжалось, будто кто-то вцепился в сердце когтями и не отпускает. Ноги предательски подгибаются, я оступаюсь на гравийной дорожке, падаю — и вдруг вижу впереди себя, в свете фонаря, большое темное тело, лежащее на траве. Из меня вырывается тихий визг, больше похожий на хрип. Я отползаю назад на локтях, как будто могу отмахаться, убежать от этого всего.

На земле лежит Лорд. Лорд, который сегодня еще раз дал погладить себя по голове. Я хватаю себя за рот, в глазах темнеет. Справа ещё два тела. Блэк и Джек. Его собаки. Его семья. Я поднимаюсь и всхлипываю, рвусь к воротам, спотыкаясь, как пьяная. Руки трясутся так, что ручка двери поддается мне не с первого раза. Я бросаюсь в машину, захлопываю дверь, жму на замок. Шесть часов. Шесть часов я провела в одной комнате с людьми, у которых в руках оружие, а в глазах пустота. Они не кричали. Почти не разговаривали. Один смотрел телевизор, другой возился с телефоном, третий курил. Они не тронули меня физически. Но каждую секунду я ждала, что сейчас… сейчас… будет хуже. Что мне прикажут встать. Сесть. Лечь. Что кто-то тронет. Или просто выстрелит, чтобы было тише. Я сидела в углу, как мышь. Не дышала. Не двигалась. Они бросали взгляды — не похотливые, не добрые, не злые. Просто… звериные. Как будто я не человек, а мебель, которая мешает, но не настолько, чтобы её пока убирать. Не могу передать тот ужас, который испытала. Особенно когда Бойцов вернулся. Я знала, что если меня не убили сразу, скорее всего, я им не нужна, им нужен он. Теперь меня отпустили, но что-то мне подсказывает, что Саню не отпустят.

Я всматриваюсь в дверь дома через лобовое, прислушиваюсь к каждому шороху и больше всего боюсь опять услышать выстрелы. Он там. Один против пятерых. Я не знаю, что будет. Но знаю, что если он не выйдет я никогда себе не прощу, что уехала. Я прижимаюсь лбом к рулю и начинаю раскачиваться взад-вперёд, как сумасшедшая.

Не могу дышать, руки трясутся, слипшиеся волосы лезут в глаза, я вся в слезах и соплях. А в голове только одна мысль: его сейчас убьют. Я видела, как они смотрели. Как держали стволы. Как будто всё уже решено.

— Чёрт… чёрт, чёрт, чёрт…

Я шарю по сиденью, нервно дергая ладонью, ищу его телефон. Но его нет. Ну где? Где? Мой остался в доме, когда они ввалились. Была надежда на Санин… Я резко дёргаю на себя крышку бардачка и всё вываливается. Бумаги, пластиковый нож, чек из "Перекрёстка", пачка жвачки. И вдруг чувствую холодный металл под пальцами. Я замираю. Пистолет. Травмат. Чёрный, тяжёлый. Помню, как мы стреляли в лесу, совсем недавно. По бутылкам. Я визжала, когда отдавало в ладонь, а он смеялся и говорил:

— "Не дрожи, Бойцова, прицелься и дыхание задержи."

Я не дрожу. Я рыдаю, сижу в машине и сжимаю в руках этот чёртов пистолет. Блядь! Да меня же тоже убьют! Я не солдат, не убийца, не спасительница. Я просто блогер в бандитской тачке, босая, в шелковой пижаме, с липкими от слёз щеками и без телефона. И я до чёртиков боюсь. Я смотрю на пистолет. Он дрожит в руках. Что я сделаю, если войду с ним в дом? Стрельну? Куда? В кого? Они же тоже начнут стрелять! Мозг мечется как загнанный зверь. Я очень хочу вернуться и помочь ему. Но если я войду — меня пристрелят. Там пятеро с оружием. И я с этой игрушкой в руках. Смешная. Жалкая. Господи, да мы же вместе всего пару недель!

Я прижимаюсь лбом к рулю, глотаю рыдания, почти шепчу:

— Саня, пожалуйста… выйди.

Потом сжимаю рукоять крепче. Всё плывет, дрожит, меня колотит мелкой дрожью. От страха, холода, от отсутствия логики в моих желаниях и моих мыслей. Потом выпрямляюсь. Вытираю рукой слёзы и сопли. Мне очень жутко, но я открываю дверь машины и ставлю босую ногу на сырую землю. Тело сопротивляется, всё внутри сжимается, но я иду.

Медленно. Как в страшном сне.

Двор. Лорд. Я отвожу взгляд. Просто не смотрю. Сжав пистолет в руке, почти как в кино, я поднимаюсь на крыльцо. Пальцы липкие. Голова гудит. Я не знаю, что я сейчас сделаю. Не уверена, что смогу кого-то застрелить, не уверена, что такими руками в кого-то попаду. Надо передать пистолет Сане. Он знает, что с ним делать. Я поднимаю майку, засовываю его за пояс шорт, сзади, прямо к пояснице.

Он тяжёлый, неудобный. Сразу начинает тянуть вниз. Холодный металл жмётся к коже. Шорты сползают. Всё тело напряжено, как струна — если сдвинусь не так, он может рухнуть на пол, и всё кончится в один миг. Я еще раз вытираю слезы, шмыгаю носом, поднимаю подбородок.

И толкаю дверь.Тихо ступаю по полу, почти не дыша. Каждый скрип доски — скрип моего сердца. Стены будто сжимаются. Пахнет потом, табаком и страхом.

Подхожу к коридору, прижимаюсь к стене. Дальше — дверь в спальню. Оттуда слышны голоса. Мужские. Холодные. Ровные.

Я поправляю пистолет. Сердце стучит как сумасшедшее, как будто вот-вот вырвется из горла. Всё внутри кричит: «Беги!»

Но я иду.

Медленно. Невыносимо медленно. Тени на полу колышутся, как от костра.

И вот — я у двери. Я выглядываю из-за косяка. Саня стоит в центре комнаты. Лицо белое. Скулы сжаты. В глазах — что-то нечеловеческое. Вокруг него пятеро. Оружие. Тишина, напряжённая до звона. И тут они поворачивают головы. Видят меня. Но я вижу только его глаза.

Бойцов смотрит на меня, как будто я встала из могилы. Или так, словно меня сейчас расстреляют у него на глазах. Вижу, как он по-настоящему боится.

А я просто стою. В проёме. С голыми ногами, нервно замерев на месте. С пистолетом за спиной. И не знаю, что делать.

— Бля, мужики, погодите, — Саня замирает, опускает голову, растирает лицо дрожащей ладонью, — Сейчас… сейчас… Она у меня со справкой… Не надо… Не трогайте…

Он резко дёргается вперёд, хватает меня за плечи. Его руки жгут. В глазах — паника, отчаяние, злость.

— Уезжай! Немедленно! — орёт так, что у меня закладывает уши. — Уезжай, Эмма, мать твою!