Я не герой. И не мученик. Я просто мужик, который слишком долго жил по понятиям и однажды встретил бабу, из-за которой эти понятия стали шататься. За последний час дважды мелькала мысль, что можно было сделать по-другому. Свалить, ничего никому не объясняя. В крысу. Мужики бы ни за что не поверили. Приехали бы домой, увидели бы собак, кровь, и подумали, что мы с Эммой уже лежим где-то под соснами. В результате — война, в которой я не участвую. Зато лежу в джакузи, в Сочи. Так нельзя… Но то, что эта мысль мелькает уже в третий раз, говорит о том, что во мне живет частичка совершенно конченного человека.

Забираюсь обратно в машину, достаю телефон, открываю её страницу. Гляжу на нее минут десять. Может, пятнадцать. Никак не могу решиться. Удалить? Написать? Позвонить?

Звонить нельзя. Если услышу голос — сорвусь. Или она сорвется. Она такая. Сама не знает, чего хочет, пока не упрется лбом в стену. Но я знаю, чего хочу. Чтобы в случае чего, она просто знала и помнила.

Пишу.

«Прости, что попрощался с тобой очень сухо. Не обижайся на меня. Тебе так будет лучше. Спасибо, что была рядом, хоть и не долго. Я был очень счастлив. Правда. Просто прими мой выбор и не грусти. Я тебя очень люблю. Береги себя.»

Сообщение висит непрочитанным. Эмма не заходила в Инстаграм довольно давно. Возможно, у нее уже нет доступа к странице. Лучше бы просто написал смс. Но мне просто нужно было куда-то это написать. Кто знает, может еще прочитает. Помирится с женихом и снова станет успешным блогером. Это намного лучше, чем стать женой решалы. Знал бы, как все сложится, не за что бы её не удерживал.

Я натягиваю воротник куртки повыше, съезжаю вниз на сиденье, устаиваю руки и закрываю глаза. Впервые за несколько дней. Чувствую, как мгновенно срубает. Завтра всё решится. Или начнётся. Не знаю. Но сейчас — тишина.

***

Утро тоже выдалось тихим, слишком тихим. Такое бывает только перед бурей. Воздух неподвижный, как перед выстрелом. Не люблю тишину. В ней всегда что-то не так.

Просыпаюсь в машине, весь затёкший, с помятым лицом и больной шеей. Во рту — вкус виски и тоски. Пока тянусь к бутылке воды, телефон выпадает из рук. Поднимаю — в памяти всплывает мое сообщение. Проверяю — так и не прочитано. Жаль…

Выбираюсь наружу, иду в дом. Прохожу по комнатам — пусто, как в музее, где всё осталось, но никого нет. Но что-то не так. Раньше здесь было по-мужицки голо, а теперь — вазочка на подоконнике, подушка на диване, розовая чашка на тумбочке. Как будто кто-то начал здесь жить. Как будто Эмма начала. И не успела.

На кухне — недоготовленный ужин. Она не ушла — её вырвали. Душу опять сводит. Я отворачиваюсь. Не могу смотреть. Молча скидываю в мусорный бак, все что лежало на столе и плите. Выставляю его за дверь. Проверяю замки, закрываю окна. Снимаю с щитка рубильник, отключаю электричество. Глаза цепляются за три черных холмика. Сейчас они совсем не высокие, довольно быстро осели. Беру лопату, подсыпаю свежей земли, приминаю ногой. Поднимаю чуть повыше. Потом, не оглядываясь, сажусь в машину.

На базе уже ждут. Оттуда — сразу на разборку. Сегодня день, который может стать последним.

Проезжаю от силы минут десять. Вижу, как впереди кто-то машет жезлом. Да пиздец! Только этого не хватало! Торможу. ДПС. И, мать его, сейчас вообще не вовремя! Ни лиц не знаю, ни машину. По мордам — не наши, точно не городские. Пахнет регионалами.

Скусываю челюсть, выдыхаю, хватаю документы — и вылезаю сразу злой, на взводе.

— Чё за цирк, мужики? У меня срочные дела, не до ваших проверок! — рявкаю, захлопывая дверь.

Пальцы дрожат, глаза бегают по сторонам. Нервная система на пределе.

— Пил вчера! Разрешение на оружие есть!

Не успеваю договорить — как щёлк, и мне заламывают руки. Резко, профессионально, больно. Рожу — на капот, два удара по ногам, чтобы расставил их в стороны. Сквозь зубы вырывается:

— Вы чё, охренели?!

Тело инстинктивно дергается, но прижат я крепко, будто не человек, а мешок с цементом. Сердце тут же в горле. Такой подставы я не ждал. Совсем.

— Эй, вы кто вообще?! За что?! — пытаюсь вывернуться, хотя понимаю — бесполезно.

Но никто не отвечает. Молча, методично. Из ниоткуда — штатские. В темных куртках, без знаков. Один снимает все на телефон. Рядом гражданские, напуганный мужик и тетка в возрасте. В машину уже залезли полицейские — шарят под сиденьями, в багажнике, поднимают коврики, трогают мои вещи. Чужие руки в моей жизни.

Я стою прижатый, как полный лох, и даже не понимаю, что происходит. Только один вопрос в голове крутится: кто навел, какого хуя?

— Зафиксируйте, — говорит один из ментов, вытаскивая из кармана заднего сиденья прозрачный зиплок с белым порошком, и второй — с таблетками. Поворачивает в сторону телефона, на который снимают, и зачитывает: — Предположительно, наркотические вещества. В присутствии понятых.

Двое мужиков, явно "дежурные", подходят поближе, кивают. Один косится на меня с явным сочувствием. Другой просто безразлично смотрит, как будто на рыбу в аквариуме.

Я молчу. Даже не ору. Потому что воздуха не хватает. Потому что мозг отказывается верить в происходящее. Потому что я в жизни не сидел ни на чём.

— Это не моё, — выдавливаю, — Я не знаю, откуда это… Это подстава!

— Все так говорят, — без эмоций отвечает мент, и зиплоки уже едут в прозрачный мешок для улик.

Сердце колотится, как у пойманного зверя. Внутри всё переворачивается. В голове одна мысль: кто-то подставил, кто?

Меня тянут к полицейской машине, мои руки сжимаются в наручниках. Я стою опустошённый, будто ускользает что-то важное, а я не могу за этим успеть. Глубоко в животе жгучая боль. Всё происходит так быстро, что даже не успеваю понять, что за фигня творится.

Я мог бы дернуться, попытаться вырваться, но... что мне это даст? Ситуация невыносимо тупая, как во сне. Меня заталкивают в полицейскую тачку. Слежу за тем, как дверь закрывается. Слышу, как раздается звук от её удара. Закрывается не только дверь — закрывается мир. В голове крутится одно: я не еду на базу. И я не буду на разборке. Никого не предупредил, ничего не объяснил. Всё исчезло, даже не успев начаться. Это конец всему. И не понятно, как выяснить, кто меня подставил — свои или чеченцы.

Эмма

Накануне отъезда

В машине — гробовая тишина. Даже мотор работает как-то слишком тихо, будто и он чувствует, что любое лишнее движение может сорвать меня с места.

Я смотрю в окно, но ничего не вижу. Всё сливается в одну бесконечную серую ленту — как будто мир больше не важен. Как будто он остался там, за воротами, где стоял Саня. Один. С перекошенным от злости лицом и глазами, в которых было всё — и страх, и боль, и нежность, и прощание.

Я сжимаю руки в кулаки. Они дрожат. Как и всё во мне. Только не думай, только не чувствуй— приказываю себе. Но это невозможно.

Я чувствую. Каждой клеткой. Как будто меня вырвали с корнем и выкинули. Как будто я сама себя предала. Потому что он там. А я здесь. Потому что я уезжаю. А он остаётся. На войне. А если с ним что-то случится? Самое паршивое, что сердце чувствует, что случится.

Губы дрожат. Я кусаю их, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Я устала плакать, но видимо, в моем организме безлимитный запас слез. Представляю, что видела Бойцова в последний раз, и в груди все скукоживается. Мне обидно, что он не захотел все бросить и уехать со мной, но сейчас не время дуться. Я не могу так уехать. Просто не могу дать совершить ему огромную ошибку и кинуться мстить.

Поворачиваю голову и долго смотрю на Виталика, громко шмыгая носом. Он замечает это. Бросает на меня короткий взгляд, потом возвращается к дороге, потом — снова на меня.