Вхожу в гипермаркет, как в рай для страдающих от нехватки эстетики и еды. Просторный, светлый, пахнет чем-то ванильно-коричным. Идеально. Сразу хватаю корзину на колёсиках — не зря же я сюда ехала, теперь буду хозяйкой по полной.

Первым делом — в отдел с домашним. Нахожу плед цвета топлёного молока, прижимаю его к себе, наслаждаясь его мягкостью. Подушки — конечно! Бежевая с кисточками, зелёная в мелкую клетку. Хочу свечи. Много. Беру с запахом лаванды, ванили, какой-то «вечерней свежести» — не знаю, что это, но звучит уютно. Декоративные камушки — тоже берём. Ловлю себя на мысли, что обустраиваю не просто дом, а наше гнездо. Как бы это ни звучало.

Потом случайно забредаю в отдел с посудой. Тарелки с рельефным краем, как в кино про идеальные завтраки, милые бокалы, кружка с надписью «будь собой, но лучше». Возьму несколько разных. Бросаю в корзину половину полки, будто у меня свадьба на пятнадцать человек, а не проживание в доме мужика, который даже не знает, вернётся ли сегодня.

Потом перехожу в продуктовый. Мозг как в тумане, но рука целеустремлённая: сыр, салями, авокадо, паста, томаты, оливковое масло, мёд, зелень, шоколад, хлеб, вино. Я будто рисую картину. Хоть Саня и сказал, что возможно не приедет, внутри где-то шевелится надежда, что всё-таки заглянет. А вдруг.

На выходе с пакетами я еле дышу, как будто только что сделала себе счастье. Или иллюзию счастья. Но, чёрт возьми, зато теперь будет красиво. И будет вкусно пахнуть.

Я стояла у плиты, с деревянной ложкой в руке, сосредоточенно помешивая соус. На плите булькала кастрюля, на столе ждали своего часа нарезанные овощи, а в духовке томились кусочки курицы с розмарином. Я отошла от плиты, вытерла руки о полотенце и с удовольствием оглядела комнату. Всё вокруг будто преобразилось. На подоконнике стояли две новые керамические вазы — одна с сухоцветами, вторая просто для красоты, с золотым ободком. На столе — плетёная салфетка и миска с фруктами, хотя половина из них была куплена только потому, что красиво смотрелась. Новые подушки на диване делали комнату уютной, будто в ней теперь можно было жить по-настоящему, а не просто прятаться от мира. Ну вот! Теперь в этом доме появляется и мой характер, а не только брутальный и сердитый мужской.

Мой маленький эстетический оргазм прерывает громкий лай с улицы. Слишком громкий. Очень тревожный. Вздрагиваю, выглядываю в окно. Уже темно и совершенно ничего не видно, по крайней мере с кухни. Резкий хлопок снаружи. Я вздрагиваю, ложка падает из рук и стукается об пол.

— Что за…

Секунда тишины. Потом — визг. Пронзительный, дикий, собачий. Лай. Сначала один, потом сразу несколько голосов — рвущиеся, хриплые, будто с ума сошли. Я замираю, словно всё тело заклинило. Сердце стучит где-то в горле.

Ещё один выстрел. Громче. Ближе. И снова визг. Такой, что мне сразу становится плохо. Он был настолько жуткий, будто рвали кого-то живьём.

Бешено лечу в спальню, хватаю трясущимися руками телефон, прижимаюсь спиной к шкафу и приседаю.

— Возьми трубку… возьми трубку, пожалуйста…

Гудки. Один. Второй. Третий.

И тут — скрежет. Я вздрагиваю. Ручка двери. Кто-то дергает её снаружи.

— Господи… Ну же, Саня… Ответь!..

От ужаса буквально парализует. И тут грохот. Звонкий. Оглушающий. Разбилось стекло. Я задерживаю дыхание и внутри все сжимается, как в капкане. А потом по нашей избушке разливаются звуки: голоса, шаги, мат, и тишина в доме лопается, как тонкое стекло.

Саня Бойцов

Я стою в центре ангара, на базе, ощущая, как горло сжимается от давления. Легко представить, как выглядит мой вид — я уставший, потёртые джинсы, мятая кофта, ещё с утра натянутая на спину, и сигарета, которую я не могу поджечь, потому что руки слишком дрожат. Даже не курю, просто держу. Мужики стоят как будто на ножах. Глаза у всех напряжённые, они делают вид, что в жизни уже видели всякое, но я понимаю, что не все они понимают, что с этим делать. Ни один из нас не может поверить. Я тоже, чёрт возьми, не могу.

Не могу сдержать ту странную тяжесть в груди, которая, похоже, никогда не уйдёт. Это не просто потеря босса или того, кто всё контролировал. Это... почти как потеря отца. Я не могу сказать, что у меня был отец. Я никогда не знал, что это — когда тебя поддерживают не потому, что ты им обязан, а потому, что верят в тебя, потому что ты важен. Но у Костенко была такая способность. Он умел верить. Он умел дать шанс и, что самое важное, доверял.

Когда я только пришёл к нему, я был абсолютно никем. У меня не было никаких связей, вообще ничего. Он взял меня под своё крыло, как брата, как сына. Я помню, как он говорил: «Ты не подведёшь, парень, я это чувствую». Он учил меня тому, как держаться, как не показывать слабости, как видеть возможности там, где их нет, и как строить отношения так, чтобы они всегда играли в твою пользу. У Костенко было чутьё. Он чувствовал, когда кто-то пытается на тебя выйти, и когда стоит взять паузу. И он не боялся рисковать, пока остальные считали, что всё слишком опасно.

Но не это главное. Главное то, что он дал мне веру в себя. Когда я ещё не был тем, кто я есть сейчас. Он не сказал, что мне нужно работать усерднее или быть лучше — он сказал: «Ты уже готов, просто покажи этим людям, что ты способен». И я сделал это. Всё, что я делал, я делал с его благословением, с его уверенностью в том, что я не подведу. Его доверие было, как камень, на котором можно строить.

И как бы я не пытался казаться сильным и независимым, как бы я не отказывался от любых привязанностей, эта привязанность была.

Теперь его нет.

Когда стою здесь, с мужиками, и у меня в голове крутятся эти мысли, это ощущение становится сильнее, чем страх. Костенко не просто ушёл. Он — как человек, который был основой всего, в чём я был уверен. В том, что я могу идти по этому миру и не бояться, что всё рухнет. А теперь всё рушится.Теперь всё будет по-другому.

— Ну и чё теперь? Надо же что-то делать? Надо как-то решать этот вопрос, наказывать, — глухо произносит Костыль, крутя в пальцах зубочистку. — Кто рулить будет?

— Не время об этом, — отзывается кто-то из угла. Но уже поздно: вопрос повис в воздухе, как дым от сигарет, и всем ясно — об этом как раз самое время.

Я молчу. Смотрю в серый, треснувший бетонный пол.

— У нас по понятиям как? — говорит Бубен. — Главного не выбирают. Его время выбирает. И люди. Сам себя никто не ставит.

— И кого время выбрало? — рычит Лютый. — У нас полгорода под Костенко ходило. Кто теперь это потянет?

— Саня, — тихо говорит Гриня. — Он был рядом с Костенычем все эти годы. Он в курсе всех дел. Он не молодой сопляк и не чужой. Он — свой.

— Да он сам ещё пацан, — бурчит кто-то из толпы.

— Пацан? — Бубен подаётся вперёд. — Этот «пацан» народ грузил, когда половина из вас по клубам шлялась. Он через такое прошёл, что вам и не снилось. И если кто-то думает, что может лучше — вставай. Говори. Мы послушаем.

Тишина. Все переглядываются. Никто не встаёт.

— Главное — не сила, — продолжает Бубен. — Главное — уважение. Чтобы за человеком шли. А Саню слушают. И ты сам знаешь, Саня, — он смотрит на меня. — Он тебе доверял. До конца.

Я медленно выпрямляюсь. Внутри всё крутится. Мне бы сейчас уехать. Просто уйти. Но я не могу.

— Я не хочу этого, — тихо говорю. — Я не рвался никуда, сами знаете. Но если я нужен — я буду. Не для себя. А чтобы не пришли шакалы и не растащили всё, что мы строили.

Кто-то хлопает ладонью об ладонь.

— Вот и сказано.

И я понимаю — всё. Назад дороги нет.

В первую очередь думаю об Эмме. Вчера мы валялись в джакузи. Я держал её за бедра, она смеялась, капли стекали по её лицу, по шее, и я думал — вот оно, счастье. Маленькое, тихое, нормальное. Я даже слов таких не знал раньше — счастье. А теперь? Теперь мне жмут руки и говорят: «Ну что, Саня, ты наш новый решала. Веди. Что будем делать, Сань? Сань, как мы будем их искать и наказывать?»