Эмма отшатывается, как от пощёчины. Стоит, прижав ладони к груди. На глазах уже слезы. Но сегодня они на меня не подействуют. Вообще больше не подействуют. Она прижимает ладонь к губам. Не плачет — сдерживается. Но я уже знаю: как только отвернусь, зальётся, потому что не выдержит. А я выдержу. У меня другого выбора нет. И я прохожу мимо. Мимо неё, мимо её тихой истерики, мимо моих воспоминаний. Всё внутри жжёт, но я иду, не оборачиваясь. Потому что если обернусь — всё. Опять начну поддаваться той, что меня же и топит.

Саня Бойцов

Дверь скрипит, будто и она соскучилась, пока меня не было. Захожу в дом — тишина. Такая густая, что кажется, в ней можно утонуть. Скидываю куртку, швыряю ключи на полку — мимо. Звук металла по стальной обувнице — громкий, как выстрел.

А следом — опять тишина.

Тянет в грудной клетке, будто сердце натянули на струны. Пахнет её духами. Неярко, тонко… но точно — её. В голове тут же несется: как она шмыгала носом по утрам, как щёлкала чайником, как напевала бестолковую песню.

Зачем ты пела, Эмма? Чтобы я теперь вспоминал?

Кухня чужая. Не то что чужая — фальшивая. Розовые чашки. Сука, розовые! На одной написано «Доброе утро», на другой — «Ты мой космос».

Меня воротит. Но не от чашек.

От того, что эти чашки выбирала Эмма. Для нас.

Подушки на диване — декоративные, яркие, бессмысленные. Вазочки. Свечи. Камушки с надписями: «Спокойствие», «Надежда», «Дом».

Спокойствие — ёбнишься!

Открываю холодильник — она даже туда добралась. Баночки. Соусы. Курица. Нарезки. Меня бросает в дрожь.

Сажусь. Просто сажусь и сижу. Руки на коленях. Плечи вниз. Спина — как после вспаханного поля. Не могу дышать. Не могу чувствовать. Хочу заорать.

Хочу, чтобы вырвало всю эту тоску вместе с лёгкими. Но молчу.

Потому что я Саня Бойцов, и если сломаюсь сейчас — всё.

Поднимаюсь.

Беру подушки — в кладовку. Вазочки — туда же. Свечи — за дверь. Камни — в мусорное ведро. Не кидаю, не швыряю. Спокойно. Холодно. Словно зачищаю поле боя.

Я не злюсь на неё. Я злюсь на себя.

За то, что дрогнул, стал слабым. За то, что допустил мысль стать домашним.

Открываю окно. Воздух врывается, как свобода. Как плевок в лицо. Свежо. Чисто. Не по мне. Я грязный изнутри. Злой. Израненный. Тянусь к бутылке. Ставлю на стол. Смотрю. Не пью.

Потому что знаю: если начну — всё.

Провалюсь. В эту тоску. В обиду. В желание забыть.

А забыть не выйдет. Это ж не девка, которую я бросил. Это дыра в груди.

Сажусь снова.

Утыкаюсь в ладони. Дышу. Глубоко. Ровно. Как на зоне. Как на войне.

Молчу. Потому что сказать нечего. Потому что некому.

Сглатываю.

Нет. Не думай. Не чувствуй. Не позволяй. Ты же выбрал. Выбрал быть один.

Значит — держи и будь. Так и проходит вечер.

Просыпаюсь от шума.

Где-то на кухне гремит посуда. Что-то падает, кто-то чертыхается.

Я сразу понял — Эмма. Опять пришла мириться, в своем стиле, как ни в чем не бывало. Опять решила, что может врываться в мою жизнь, будто ничего не случилось.

Подскочил, злющий. Всё нутро вскипело.

— Да что ж ты не поймёшь, а? — пробормотал сквозь зубы, накидывая майку.

Прошёл по коридору босиком, тяжело, будто шагами давлю злость. Сердце — в горле, кулаки сжаты. Готов уже влететь на неё с криком: «Как еще тебе объяснить?»

Захожу и замираю.

— Ой! — испуганно подпрыгивает тётка у мойки. — Господи, Александр, вы меня напугали!

Секунда — и в голове что-то переключается. Это не Эмма.

Это Нина. Помощница. Милая, седая, с привычной розовой кофточкой и добрыми глазами. Эмма говорила, что дала ей ключ.

— Простите, руки дрогнули! — Она хлопает себя по груди. — Хотела передвинуть, чтобы помыть, а оно посыпалось…

Я моргаю. Отпускает не сразу. Горло пересохло. А злость, которой накрутил себя, так просто не исчезает.

— Всё нормально, Нин. — Говорю хрипло. — Ничего страшного.

— Я могу уйти, конечно... — суетится она, вытирая руки о полотенце. — Я думала, вас не будет, как всегда…

— Оставайтесь, раз начали.

Делаю вид, что смотрю на улицу.

А на самом деле просто не хочу, чтобы она увидела мои глаза. В которых и злость, и облегчение, и что-то, что больнее всего — опять эта тупая слабость. Садится тяжело в грудной клетке. Я и правда подумал, что это она. Что пришла. И это, сука, самое страшное — что я ждал.

Я поел на автомате. Что-то шипело на сковородке, что-то бурлило в чайнике, а у меня перед глазами стояло только одно — её лицо.

Её руки, сжимающие меня у выхода из СИЗО. Её голос, предательски сбивчивый. Не злись на меня…

Не злись? Да я живым себя не чувствую с тех пор, как ты влезла в мою жизнь.

Сказал Нине, чтобы пока не приходила, что собираюсь уезжать. Съездил в магазин, купил новую личинку для замка, чтобы на этот раз ко мне точно не нагрянули гости. Заколотил выбитое окно, коридор сразу стал похож на полуподвал.

Ночь. Комната зависла в темноте. В окне отражается уличный фонарь — тусклый, жёлтый, одинокий. Я лежу на спине, уставившись в потолок, которого не видно. Тишина такая, что слышно, как в груди стучит сердце. Глухо, неровно. Как молот по рельсе. Сна нет. Постоянно мерещатся привычные звуки, которые запомнил этот дом, но теперь они исчезали: цоканье лап по гальке за окном, редкий лай, скрип с противоположной стороны кровати.

А на деле — тишина.

Телефон вспыхивает неожиданно.

Эмма. Сердце сжимается. А потом начинает колотиться ещё сильнее. Я тупо смотрю на экран, не дыша. Чувствую, как внутри всё наполняется. Чем? Злобой? Радостью? Обиженной нежностью?

Отвечаю. Сам не знаю зачем. Просто беру трубку.

— Чего? — спрашиваю хрипло. Зло. Не так, как чувствую. Так, как должен.

Пауза. И вдруг её голос. Тихий. Настоящий. Ночной.

— Ничего. Хотела сказать, что люблю тебя.

Тепло по телу. До самой груди. До солнечного сплетения.

— И скучаю, — шепчет, — Я надеюсь, ты скоро успокоишься и мы поговорим нормально.

Я не отвечаю. Просто лежу, глядя в потолок. И всё, что я чувствую, — это то, как сильно я хотел ее услышать. Тряпка, блядь…

— Не звони мне больше, — выдавливаю. Глухо, твёрдо, как будто приговариваю сам себя.

— Я всё равно буду, — спокойно говорит она.

И я чувствую, как уголки губ хотят дрогнуть. Сука, не смей. Не смей.

— Для чего? Я тебе уже все сказал. Ничего не изменится.

— Ну вдруг изменится, — Эмма вздыхает.

Закрываю глаза. Говорю себе, что злюсь. Что это неправильно.

Молчание. Только её дыхание в трубке. Как будто она рядом лежит. Рука на животе, волосы щекочут плечо.

Я сбрасываю.

Телефон швыряю обратно на тумбочку. Он глухо падает, экран тухнет.

Я отворачиваюсь. Лежу, стискивая зубы.

Сделал правильно. Сказал, как надо.