— А родители? — переспрашивает осторожно.

— Развелись. Мама умерла очень давно, в тридцать лет. Очень много работала и совсем себя загнала. И итоге инсульт. Я жил с бабушкой и теткой. Из ЗАГСА, помнишь?

Эмма кивает.

— Бабушка тоже давненько умерла. От старости. Тетя Люда от болезни.

Эмма смотрит грустно. Про отца не спрашивает. Да я все равно не знаю, что сказать.

— Мои тоже развелись. У меня мама и ее золотой мужчина, но мы…

— Я знаю, я их видел, — я перебиваю.

— Где? Когда? — спрашивает удивленно.

— Я приходил к вам домой. Не помню, когда. Наверно, когда понял, что прошло слишком много времени, а ты так и не приехала. Адрес прописки был в заявлении.

— И что?

— Ничего. Сказали, что ты не приедешь. Номер твой мать не дала. Я свой оставил.

— Первый раз об этом слышу… — произносит шокировано, — Мне ничего не передавали…

— У меня был слегка побитый вид, — улыбаюсь немного нервно.

По спальне снова расползается тишина с примесью моего тяжелого дыхания.

— Эмма, зачем ты это сделала? — спрашиваю и чувствую, как снова жмет в груди. Как тогда, семь лет назад. От обиды и чувства несправедливости, — Ты же могла сказать, что улетаешь на следующее утро. Что не собираешься возвращаться. Зачем надо было соглашаться жениться? Понимаю, что это было странно. Слегка. Но все таки…

Эмма молчит. Молчит долго, опустив голову, но потом опять поднимает на меня глаза.

— Я не могу ответить на этот вопрос. Я просто ни о чем не думала. Мне было классно, и все не казалось слегка странным, как будто так и должно быть. А потом я вспомнила про самолет, переезд, словила панику и впопыхах даже не взяла твой номер. Но я искала тебя в социальных сетях.

— Да я только на прошлой неделе зарегистрировался. Вообще никогда не думал об этом. Надо было позвонить в ЗАГС. Или ты просто протрезвела и передумала? — спрашиваю и снова щемит в груди.

— Тоже не знаю… Естественно, я была в шоке. Но помимо этого у меня была куча других проблем. Я одна, в чужом городе. Денег не много. Нужна работа, квартира. Эти проблемы мне казались намного серьезнее, чем пьяная свадьба.

— Ясно, — говорю сдержано, но обида все еще глушит.

Мы снова замолкаем. Лежим в темноте, каждый со своими мыслями. Мне всё ещё горько от того, как она тогда исчезла, но рядом с ней легче дышится. Наверное, я давно не чувствовал себя таким живым. Настоящим.

Эмма вдруг прижимается ближе.

— Я правда не хотела тебя ранить, — шепчет, почти неслышно.

— С чего ты взяла, что это меня ранило? — очень стараюсь удержать голос ровным.

— Просто чувствую, — она целует меня в нос и трется об мою щеку.

Я не отвечаю. Кладу ладонь ей на спину и медленно провожу вниз.

— Спи, — говорю тихо, — Завтра тяжелый день. Тебе опять придется летать по дому с тряпкой.

— А ты разве никуда не собираешься? — не теряется Эмма.

И по спальне проносится волна двойного громкого хохота.

Эмма

Я просыпаюсь от запаха кофе. Он горячий, крепкий, как я люблю, и уже стоит на тумбочке у кровати. На блюдце кружка и пара печенек. Идеально.

Саня стоит рядом, руки на бёдрах, полураздетый, сексуальный. Смотрит на меня так, будто он совершил подвиг.

— Спасибо, — говорю, зевая, притворяясь равнодушной, но внутри всё сжимается от нежности и чувства маленькой победы.

— Это твоя ложка меда перед ложкой дёгтя, — бросает он и садится на край кровати.

Я тянусь, чтобы его поцеловать, потом возвращаюсь обратно, беру кружку и медленно отпиваю. Обжигает. Но приятно. Я смотрю на него из-под ресниц.

Саня молчит, будто чего-то ждёт. Потом вдруг говорит:

— Слушай… Может в лес сгоняем? Постреляем по бутылкам.

— По бутылкам?

— Стрелять умеешь?

— Нет.

— Я тебя научу, — пожимает плечами. — Только не целься мне в голову.

Я улыбаюсь. Это всё так по-детски и по-взрослому одновременно.

— А как же твоя база? Как этот город будет жить без твоего чуткого контроля?

— Сегодня не хочу, — он отмахивается. — Устал.

Я смотрю на него и чувствую, что утро сегодня немного особенное. Не из-за кофе, не из-за стрельбы по бутылкам. А из-за того, как он смотрит на меня. Как на ту, ради которой можно не поехать на базу.

Лес пахнет хвоей и сырой землёй. Тихо, только где-то вдалеке трещит сорока. Я стою на небольшой поляне, кутаюсь в куртку Сани — она мне велика, рукава длинные, пахнет табаком и его дурным одеколоном. Передо мной старая банка из-под газировки, поставленная на пень. В руке — пистолет.

— Не дрожи, — говорит Саня, подходя сзади. Его голос тихий, почти в ухо. — Он чувствует, когда боятся.

— Это не змея, — бурчу я, не оборачиваясь. Пальцы скользят по холодному металлу.

— Это хуже. Змея не стреляет, — усмехается он.

Саня становится за моей спиной, накрывает мои руки своими. Напрягаюсь. Сердце колотится. Ствол холодит.

— Не держи так. Плотнее. Да, вот так. Прицелилась?

— Ага.

— Выдыхай. Медленно. И стреляй только на выдохе.

Я стреляю. Громко. Отдача дергает запястье, от страха зажмуриваюсь. Банка остаётся стоять.

— Мимо, — говорит он спокойно. — Ещё раз.

— У меня глохнет ухо!

— И что? Глохнет — значит, всё правильно. Давай ещё раз. Прицелься. И стреляй как будто в того, кто забрал у тебя пароль от Инстаграма.

Я смеюсь и стреляю снова. Банка взлетает. Пару секунд и она снова падает, глухо ударяясь об землю.

— Есть! — я поворачиваюсь к нему, торжествующая, словно сбила вражеский самолёт.

— Вот, другое дело, — говорит он и вдруг мягко касается моего затылка, убирая выбившуюся прядь за ухо. — А ты боялась.

— И всё-таки ты маньяк.

— Почему?

— Потому что тебе явно нравится, как я держу в руках оружие.

— Мне нравится, как ты держишься, когда перестаёшь притворяться, — говорит он и смотрит так, что внутри всё обрывается.

Я отвожу глаза и снова поднимаю пистолет.

— Хочу ещё! — произношу с азартом.

— Давай. Только после этого выстрела, ты будешь сама ставить банку на место.

— Ага, сейчас! Я сегодня принцесса. А ты — мой оруженосец. А завтра поиграем в какие-нибудь другие ролевые игры! И не забывай, что пистолет у меня!

Он фыркает. Но идёт ставить банку.

И я ловлю себя на мысли, что если бы кто-то пару недель назад сказал мне, что я буду стрелять по консервам под Смоленском, в мужской куртке, рядом с тем, кто называет меня женой… я бы рассмеялась. Но сейчас мне не смешно. Мне хорошо.

Обратно едем по ухабистой просёлочной дороге. Саня за рулём, что-то тихо напевает себе под нос, изредка кидая на меня взгляд — довольный, как будто я сдала экзамен по его личной системе выживания. А я кайфую. Сижу, разглядываю синяк на запястье от отдачи и улыбаюсь, как дура. У меня стало неплохо получаться. Почти не мазала, научилась перезаряжать обойму.

— Ну что, теперь у нас по-настоящему крутая семья, — говорит он, не отрываясь от дороги.

— Я — молодец? — спрашиваю гордо.

— Молодец.

— Теперь поаккуратнее, Бойцов. Я бы на твоем месте не спешила мной командовать!

— О да! — Саня смеется, — Эмма Бьюти — блогер, актриса, певица, танцовщица, распаковщица, уборщица, киллер.

Я тоже хохочу. Действительно классная подпись для шапки профиля. Чувствую, как в кармане вибрирует телефон. Я машинально тянусь к нему, не глядя на экран, всё ещё ржу над отличной шуткой. Подношу его к уху.