Эмма продолжает сидеть на моих коленях, но теперь ее руки опущены, как и плечи. Смотрит мне в глаза неотрывно, очень внимательно и кажется будто не дышит, а потом резко меняется в лице: виновато закусывает губу, улыбается глупой улыбкой и хитро щурит глаза.

— Аааа, поняла, ты же на работе… — подмигивает мне и говорит шепотом, но этот шепот прекрасно слышен всем остальным, — Слушаюсь, котик! Иду домой варить борщи!

Эмма наклоняется к моему уху, но не сбавляет шепот ни на децибел. Специально.

— Я карточку забыла. Купи мне тампоны… И пироженки. И не задерживайся, ты обещал покрасить мне корни, мне завтра фотографироваться…

То, как тихо она хрюкнула, слышал уже только я. Взвинченный. Нервный и заведенный до предела. Я схватил Эмму за предплечья, дернул сторону, поднялся из-за стола и потянул ее за собой, под звон задетых тарелок. Она быстро семенила ногами, стучала каблуками по кафелю и радостно пищала: «Пока мальчики, приходите в гости!», когда я волочил ее к выходу. Флер улыбающейся дурочки растворится тут же как мы шагнули за дверь и я оттолкнул ее, в глазах Эммы появилась все та же высокомерная сталь, а потом она улыбнулась мне, очень коварно, но тепло. Выставила ладони вперед и стала пятиться, пока я медленно шел в ее сторону, сжимая кулаки. Знаю, что не смогу ударить, но руки очень чешутся.

— Ты сам виноват, — говорит спокойно, успокаивающе, — Ты не оставил мне выбора! Если бы ты не вредничал, я бы уже была дома и мотала нервы кому-нибудь другому…

От последней фразы вскипает кровь, я склоняю голову набок, судорожно дергаю шеей и ускоряю шаг, сокращая между нами дистанцию, Эмма поворачивается ко мне спиной и практически переходит на бег, оборачиваясь лишь для того, чтобы что-то мне сказать.

— Не вздумай меня трогать!

— Тебе хана! — рычу злобно, но позволяю ей убегать.

— Предупреждаю, что я написала пост, — запыхавшись говорит Эмма, — С нашей красивой историей любви. И закинула его в авто публикацию. Если со мной что-нибудь случится и я не буду переставлять таймер, пост опубликуется. Там есть все твои данные. И номера ваших машин. И адрес базы. Тебя сразу же найдут!

— Ты об этом уже не узнаешь!

Внезапно она останавливается, разворачивается ко мне лицом и снова строит из себя милашку.

— Ну разведись со мной! Ну пожалуйста! — смотрит почти умоляюще, и на этот раз вроде бы искренне, — Я же еще приду. Скажу, что за то, что ты так прекрасно помыл полы и сантехнику, тебя ждет самый лучший секс в твоей жизни!

Я представил, что она и правда это сделает. Лишь на секунду. И просто представил. Посмотрел ей прямо в глаза и Эмма опять побежала. На этот раз я не стал ее догонять. Медленно шел обратно в Ладью. Растерянный, злой и, уверен, красный. Сердце билось, как спущенный с цепи зверь — яростно, не в такт, будто вырывалось наружу. Как мотор старой тачки на перегоне — с надрывом, с гулом, но не останавливаясь. Догнать бы ее и задушить. А еще лучше, утащить в тот самый сквер, за дерево. Это не далеко.

Видимо, судьба решила, что проблем мне в жизни недостаточно, и оборачиваться теперь придется не только остерегаясь чеченов, но и этой женщины.

Я хлопаю дверью, понуро опустив голову возвращаюсь за стол и звуки голосов тут же смолкают. Я знаю, что мужики сейчас обсуждали. Самого несгибаемого и закоренелого холостяка и блогера в коротких шортах.

— Это кто? — Лютый первым прерывает молчание.

Я молчу. Что я ему скажу?

Я и сам не знаю, кто она мне.

Эмма. Которую, как и семь лет назад, я не хочу отпускать.

— Сань, она реально жена твоя? — Бубен смотрит на меня в диком шоке.

Мое молчание закапывает меня еще глубже. Чувствую себя, каким-то слабаком или мямлей.

— Она болеет, ясно? — цежу мрачно, — Лечим.

— А откуда ты вообще ее взял? Когда успел? — продолжает Бубен.

— Да какая тебе нахер разница? — вспыхиваю мгновенно, — Поговорить больше не о чем? Давай лучше думать, как вопросы решать! Нас положить могут со дня на день, а тебе лишь бы языком почесать!

Бубен виновато опускает взгляд, тянется к графину, разливает по рюмкам водку, мы чокаемся и пьем прохладную, горькую жидкость. Я снова выдыхаю в запястье, откидываюсь на стул и думаю только об одном — на этот раз я отделался малой кровью. Какой фокус выкинет Эмма в следующий раз — это загадка. Но я хочу увидеть ее еще раз.

Эмма

Телефон зазвонил, как только я вышла из такси. Мгновенно, будто он следил за мной, подглядывал, ждал момента. Артём.

Я выдохнула, пригладила волосы, и только потом нажала «ответить».

— Эмочка, привет, — голос его, как всегда, уверенный, мягкий, будто у мужчины, который никогда не сомневается, что ему рады. — Ну что, когда вылетаешь?

Я посмотрела на серое небо над головой и почему-то вспомнила глаза Сани, когда он выталкивал меня из ресторана. Эти чёртовы кулаки, сдержанная ярость. Пульс у него, наверное, бился под кожей, как мотор в гоночной машине. И всё равно я не испугалась. Почему?

— Эм? Ты тут?

— А? Да. Да-да, прости.

Я сбилась. Моментально перешла в роль. Голос сделался мягче.

— Артём, я не могу пока прилететь. Мама приболела. У неё давление подскочило, и я не могу просто так уехать. Извини, Тём.

— Что с ней? — его тон сразу стал тревожным. Артём умеет играть в заботу, как я — в идеальную невесту.

— Всё в порядке. Ну, почти. Врач приходил. Сказал покой, никаких стрессов. А ты же знаешь, она у меня эмоциональная. Останусь на пару дней, может, на неделю. Как только станет лучше — сразу домой.

На том конце провода тишина. Я прижала пальцы к виску, изображая волнение, даже если он меня не видит.

— Может, мне все таки стоит приехать?

— Ну что ты! Конечно, нет, — я поспешила перебить. — Для нее это лишняя головная боль и волнение. Она человек провинциальный, простой, а ты — сам понимаешь, глыба! Представь, насколько неловко она себя будет чувствовать, лёжа в постели, не в форме…

— Угу, — произнёс он, но как-то сухо.

— Я по тебе очень скучаю, — я улыбнулась, как будто он это видел. — Ну всё, зай, не волнуйся, скоро вернусь! Люблю тебя!

— Я тебя тоже, — сказал он, и мы отключились.

Я спрятала телефон в сумочку, оглянулась по сторонам. Город, откуда я сбежала, снова втягивал меня в себя, как трясина. И я всё больше понимала — задержусь тут не на пару дней.

Я всё ещё не позвонила маме. Даже не написала. И что самое ужасное — не собиралась. Стыдно? Возможно. Но не настолько, чтобы свербило.

Я просто не хочу её видеть. Не хочу снова заходить в эту душную квартиру, где пахнет борщом, табаком и его одеколоном.

Он везде. Даже когда его нет. Особенно когда его нет.

Он — её золотой мужчина.

Золотой, блядь. Слово-то какое. Так она его называла, когда думала, что я сплю. Гладила ему рубашки и шептала себе под нос: «Вот это мужчина… Вот это мужик…».

А я — я просто проходила мимо. Не мешай, Эмма. Не огрызайся, Эмма. Не нарывайся.

Он мог наорать, швырнуть тарелку, уехать на три дня и не брать трубку — и всё равно оставался золотым. А я… я могла получить пятёрку, сдать сессию, устроиться на работу, пробиться — и всё равно оставалась неудобной.

Я сбежала. И она вздохнула с облегчением.

А потом — когда я стала зарабатывать, когда смогла отправлять ей по тридцать, сорок, пятьдесят и сто тысяч в месяц — она вообще перестала спрашивать, как я. Главное — "деньги приходят".

"Эмочка, спасибо. У нас всё хорошо". "Эмочка, вот бы еще гарнитур обновить". "Эмочка, ты у нас звезда".