Впервые меня использовали. Чувствую себя шлюхой. Любовницей, ради которой не ушли от жены. Пиздец. Ну какой же позор. Не для других. Не думаю, что об этом узнают. Для меня. Мой личный плевок в лицо и плевок в душу. И еще один повод быть уверенным, что я жил правильно. Тридцать лет не давал никому собой вертеть, и жил хорошо, а стоило немного расслабиться и пустить все на самотек — получил пулю в сердце.

Пытаюсь пошевелиться. Вообще никак. Полностью не чувствую правую сторону. Может инсульт? Издаю глухой стон, пытаюсь собрать во рту слюни. Хриплю. Внезапно ощущаю влажный поцелуй на губах. Внутри замираю, а дернуться не могу. Откуда баба? Это же хотя бы баба?

Следом еще один поцелуй. Пересравшись, открываю глаза и не могу им поверить. Вместе с шоком, ко мне возвращается умение двигаться и даже говорить.

— Что ты тут делаешь? — говорю хрипло, стараюсь собрать взгляд в уничтожающий.

— Живу, — Эмма улыбается. Как ни в чем не бывало.

Не могу смириться со своей реакцией. Потому что, первое, что испытываю — облегчение. Как будто, сказали, что умер член семьи и ты тоже умираешь, там, на месте. А потом врачи извиняются и говорят, что ошиблись фамилией.

— Соскучился? — она хлопает длинными ресницами и опять меня целует.

— Ты серьезно? — я рычу и пытаюсь сдать назад, но тело всё еще в коматозе, — Встала и пошла отсюда! Я не хочу тебя видеть!

— Бу-бу-бу! — Эмма закатывает глаза, — Значит, слушай сюда, Боец! Я сейчас изо всех сил стараюсь делать вид, что я в порядке, хотя я совсем не в порядке! И делать вид, что я совсем на тебя не злюсь, хотя мне хочется разбить твою голову!

От неожиданности нервно сглатываю. У меня галлюцинации или она хочет выставить виноватым меня?

— Чего ты от меня ждал, когда лупил человека, который не понимает, что происходит? Что я скажу: давай, убей его? Твоя глупая, тестостероновая выходка, стоила мне слишком дорого! Поэтому будь любезен, захлопни свой рот и перестань делать вид, что ты не рад, что я вернулась! Ничего у нас с ним не было. Но ты даже не дал мне возможности как-то заговорить ему зубы и отправить домой. Я на контракте. Была. Расставаясь с женихом, я потеряла не только жениха. Я потеряла свой Инстаграмм и свой псевдоним. Я потеряла рекламодателей. Доход. Репутацию человека, на которого можно положиться. Вместо того, чтобы лететь в самолете домой, в свою привычную, удобную жизнь, сняться в рекламе, а потом полететь в спа-отель в Сочи, я перелезала через заборы на растерзание твоим псам, пол ночи уговаривала Лорда показать мне, где лежит ключ, потому что ты не слышал, что я пришла. И я требую немного уважения к моему подвигу!

Я замираю. Пытаюсь переварить то, что она сейчас сказала. Заборы, ключи, собаки. Реально, как она вошла в дом? Подозрительно смотрю в ее лицо и все еще не двигаюсь. Эмма киснет с каждой секундой, глядит на меня тревожно, обиженно. Губа дрожит, брови хмурятся.

— Пожалей меня, пожалуйста! — говорит скорбно, — Я наделала такой херни и мне очень страшно!

Мне хочется верить, что она жалеет, что сказала мне, что ничего мне не обещала. Что не тормознула меня поцелуями или ударами, и мы развелись. Что мокнула меня головой в дерьмо, заставила нервничать и думать, что я ничего для нее не значу.

Но Эмма открывает рот и я понимаю, что наши мысли совсем не сходятся.

— Я бросила жениха и стабильность ради вспыльчивого самодура со стволом! — жалобно скулит Эмма, — Которого знала пару недель! Который заставляет меня готовить! И хочет, чтобы я прислуживала его друзьям! Я такая несчастная!

Самое обидное, что вой настоящий. Как и слезы, и расстроенное лицо. Она сама утыкается в мое плечо и реально рыдает, горько всхлипывая. Я все еще не знаю, как на это реагировать. Тупо пялюсь в стену.

— Ты реально полезла через забор к собакам без привязи?

— Да, — хнычет понуро, — Я хотела поскорее тебя увидеть и помириться .

Нахожу силы, чтобы обнять ее, хотя бы одной рукой. Эмма плачет, вздрагивает, хлюпает носом, я перевариваю. Мыслей просто миллион. И все они сходятся на том, что мы с ней оба не несем ответственности за свои слова. Говорим одно — делаем другое.

— И зачем же ты всё это сделала, если сейчас такая несчастная? — сиплю в ее волосы.

— Не знаю…

— Может, все таки знаешь?

— Нет! — стонет капризно.

Ясно, не вышло.

Мне никогда никто не говорил, что меня любит. Вообще никто. Ни мама, ни бабушка. Не то, чтобы они меня не любили, знаю, что любили, просто было не принято. Заботились — да, прощали косяки — естественно, гордились — скорее всего. Но какие-то нежности или сюси-пуси… Не помню ни разу. Может, когда был совсем мелким… Да и я им не говорил. Хотя, тоже любил их.

С бабами всегда было прохладно. Серьезных отношений не было, а просто балаболок не попадалось. Я и не думал об этом до этого момента. А сейчас вдруг захотелось услышать.

— Может быть это из-за того, что ты в меня просто влюбилась? — спрашиваю с замиранием сердца.

— Нет, мне просто понравилось жить на свежем воздухе, — Эмма всё ещё ноет.

Собака, блядь… Как отойду, продолжу свою дрессировку. Будет как галчонок из Простоквашино, талдычить не переставая.

Эмма

Следующее утро мне нравится больше. Не перестаю удивляться тому, какой же он горячий. Не просто тёплый — обжигающий. Его руки на моей коже. Внутри всё сжимается — в животе, в груди, между ног. Он прижимает меня к себе. Целую его, вгрызаюсь в губы, провожу ногтями по плечам. Его мышцы двигаются под ладонями, он дышит тяжело, как зверь на охоте. Я хочу его, до боли, до дрожи, до потери себя. Моя нога ложится ему на бедро, я прижимаюсь сильнее, чувствую, какой он твёрдый, как дрожит его рука, когда сжимает мою грудь. Всё внутри пульсирует, сердце грохочет в ушах. Словно я падаю.

Это наша самая долгая прелюдия. Растянутая в целую вечность. Я уже не в себе от эмоций, от ощущений, от желания. Словно под пытками, но безумно приятными. Он срывает с меня майку, губами проходит по шее, по ключице, груди и ниже. Меня трясёт. Я хочу. Очень. А он все оттягивает этот момент. Я стону, закусываю губу, хватаю его за волосы. Пальцы скользят все ниже и ниже: легко, уверенно. Я извиваюсь, горю, везде где он прикасается. Всё тело натянуто, как струна…

И тут он внезапно останавливается и смотрит мне в глаза.

— Скажи, что ты меня любишь, — говорит глухо, глубоко.

— М? — меня все еще не отпускает, я опускаю ладонь на его голову и подталкиваю ее вниз, чтобы не отвлекался, но он не поддается.

— Скажи, — шепчет, цепляя губами щеку.

Его пальцы под моим бельем. От этого дергаюсь и выгибаюсь. Хватаюсь за простынь. Но он опять останавливается. Сука! Знает, как пошатнуть мою оборону. Он входит в меня пальцами, медленно, мучительно, и разум совсем мутнеет. Но это длится не долго, и я вновь перестаю его чувствовать.

— Эмма… — кусает мои губы.

Я снова ощущаю тепло, он двигается медленно, намеренно, глядя мне в глаза. Я на грани, почти срываюсь.

— Люблю тебя, — сдаюсь в последний момент, шепчу взволнованно.

Он резко впивается в мои губы. Уже не дышит, скорее рычит. Вжимает меня в постель, срывает с меня всё, что ещё осталось. Двигается во мне, будто хочет забиться под кожу, стереть из меня всё чужое. Захватить. Забрать. Он как буря — горячий и грубый. Мы дрожим вместе — сплетённые, мокрые, как будто выжили после пожара.

Нихрена себе. Надо было сказать раньше.

Он лежит на мне, тяжёлый и очень горячий. Я глажу его по затылку и по спине. А потом резко хмурюсь. Такое ощущение, что меня обманули. Я бы даже сказала, очень грязно наебали. Никакого признания в ответ не было. Но заметила я это только сейчас.

Я стискиваю челюсти и грубо спихиваю его с себя.

— Что? — Боец смеется. Улыбка такая открытая и широкая, что хочется его посильнее треснуть, и я хмурюсь еще сильней.